♦ Пещерные и скальные храмы и монастыри

Введение

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

Со времени достижения современной Республикой Шри Ланка (1) политической независимости прошло три десятилетия.

———————————————————————–

(1) Поскольку настоящая монография посвящена колониальному периоду, автор считает целесообразным в дальнейшем употреблять название этой страны, существовавшее в тот период – Цейлон.

———————————————————————–

За этот период молодое суверенное государство добилось немалых успехов: были ликвидированы английские военно-морские базы на территории острова; осуществлена национализация многих иностранных торговых и страховых компаний, чайных и каучуковых плантаций, автобусного транспорта, проведена аграрная реформа; развивается государственный сектор в промышленности и ряде других отраслей народного хозяйства и т. д. Вместе с тем целый комплекс экономических проблем (однобокая структура и сильная зависимость экономики от конъюнктуры мирового капиталистического рынка, низкий уровень развития промышленного производства, продолжающееся засилье иностранного капитала в ряде отраслей национальной экономики), а также многочисленные социальные проблемы (относительно низкий уровень жизни населения и особенно безработица) все еще остаются насущными задачами, требующими разрешения. Многие из этих социально-экономических проблем порождены длительным господством в стране европейских – португальских, голландских и английских – колонизаторов, хозяйничавших на острове в общей сложности четыре с половиной столетия. В этой связи изучение истоков колониализма становится весьма актуальным не только с научной, но и с политической точки зрения, поскольку иначе трудно, а иногда и невозможно понять причины и сущность многих современных социально-экономических проблем. Как известно, исторический подход к изучению общественно-экономических явлений – одно из важнейших требований марксистско-ленинской методологии. «Самое надежное в вопросе общественной науки и необходимое для того, чтобы действительно приобрести навык подходить правильно к этому вопросу и не дать затеряться в массе мелочей или громадном разнообразии борющихся мнений, – самое важное, чтобы подойти к этому вопросу с точки зрения научной, это- не забывать основной исторической связи, смотреть на каждый вопрос с точки зрения того, как известное явление в истории возникло, какие главные этапы в своем развитии это явление проходило, и с точки зрения этого его развития смотреть, чем данная вещь стала теперь» [10, с. 67].

Основная задача исследования – проследить изменения в развитии производительных сил и производственных отношений, происходившие на Цейлоне в XVI – начале XX в, под влиянием экономической политики европейских колониальных держав. Многоплановость темы, а также большой исторический период, включенный в рамки нашего исследования, не позволяют претендовать на исчерпывающее решение всего комплекса вопросов, связанных с изучением экономической истории, и это в какой-то мере может служить оправданием того, что не все проблемы освещаются в книге достаточно полно. Отдельные аспекты социально-экономической истории, как, например, специфика рабства на Цейлоне в XVI-XIX вв., формы и методы эксплуатации плантационных рабочих на острове в XIX – начале XX в., были рассмотрены автором в статьях (82; 82а] и поэтому в данной работе не затрагиваются или изложены кратко. В ряде случаев пришлось отказаться от детального рассмотрения некоторых важных проблем (кастового строя, сельской общины, генезиса национальной буржуазии и т. д.) и ограничиться общей постановкой вопроса. Некоторые крупные проблемы, как, например, социально-экономическая характеристика Кандийского государства, были опущены автором сознательно, поскольку они в той или иной степени освещены в работах других исследователей.

Учитывая слабую изученность политической истории Цейлона, особенно в период португальского и голландского колониального господства, к каждой главе автор счел необходимым предпослать краткий очерк политической экспансии европейских держав на остров. Это позволило не только уточнить многие исторические факты, но и составить более конкретное представление о важных особенностях экономической политики западных держав на Цейлоне, в частности о причинах сохранения ими местной системы административного управления и традиционной социально-экономической структуры общества, о социальном составе и вооружении колониальных войск, о самоотверженной борьбе кандийцев, почти три столетия успешно отражавших натиск европейских держав.

Методологической основой работы является марксистско-ленинское учение о базисе и надстройке, об общих закономерностях развития человеческого общества, о путях развития и разложения феодализма как общественно-экономической формации, о противоречивой роли колониализма в развитии производительных сил и производственных отношений и т. д. В монографии наряду с известными работами классиков марксизма широко вводится в научный оборот работа К. Маркса «Конспект книги Дж. Фира “Арийская деревня в Индии и на Цейлоне”» [За], подготовленная к печати Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.

Несколько слов о библиографической основе книги. Источники, изученные автором, менялись в зависимости от эпохи и темы исследования. Для доколониального периода наиболее характерными являлись цейлонские средневековые хроники «Чулавамса», «Раджавалия», ««Бутсарана», данные эпиграфики, археологии и в меньшей степени записки путешественников- Марко Поло, Ибн Батуты, Николо де Кокти, Афанасия Никитина и др.

Для освещения португальского периода значительная часть фактического материала была почерпнута из подлинных португальских документов, а также из записок и мемуаров путешественников, колониальных чиновников, офицеров португальской армии и т. д.

Ценные сведения по различным проблемам социально-экономической истории Цейлона голландского периода были найдены автором в подлинных документах и письмах чиновников голландской Ост-Индской компании, в книге Р. Нокса [50], прожившего на Цейлоне 20 лет, в мемуарной литературе, принадлежащей перу голландских и французских путешественников.

Английский период политической и социально-экономической истории Цейлона освещен наиболее полно. Среди важнейших источников этого периода следует отметить различного рода документы английских колониальных властей, отчеты различных комиссий, справочники, ежегодники, а также многочисленную мемуарную литературу, представленную записками и крупными работами чиновников колониальной администрации, английских плантаторов, офицеров английской колониальной армии и т. д.

В процессе работы над книгой автор открыл для себя целую плеяду русских ученых и путешественников, побывавших на Цейлоне в XIX – начале XX в., каждый из которых внес свою лепту в изучение различных сторон социально-экономической истории Цейлона. Это И. П. Минаев, И. Н. Клинген, А. Н. Краснов, В. И. Липский, Л. А. и А. М. Мерварт, Ф. Р. Остен-Сакен, И. И. Пузанов, А. Д. Салтыков, О. А. Щербатова, С. Н. Южаков.

Наряду с документами автор использовал также зарубежную литературу, имеющуюся в крупнейших библиотеках Москвы и Ленинграда. Многие книги были найдены в библиотеке цейлонского университета в Нерадении, куда автор был командирован для научной работы.

Во время работы над рукописью автор опирался на достижения других советских исследователей, изучавших смежные или частные проблемы той же темы. Вместе с тем многие уже известные и вполне установившиеся взгляды и концепции были в значительной степени пересмотрены, и поэтому автор счел необходимым изложить свою трактовку политического и социально-экономического развития Цейлона в XVI – начале XX в. Но, как справедливо заметил советский историк В. Н. Никифоров, недостаточно просто собрать исторические факты, недостаточно разработать собственную концепцию и, не говоря ни слова, поставить ее рядом с уже существующей: в таком случае обе концепции развивались бы параллельно. Необходимо испытание исследовательского метода сторон – прямое столкновение их взглядов, дискуссия [95а, с. 278].

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

1.1 Установление колониального господства португальцев на Цейлоне в XVI в.

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

Великие географические открытия, сделанные на рубеже XV-XVI вв., а также значительные успехи, достигнутые к этому времени в Европе в кораблестроении, металлургии и военном деле, явились основными предпосылками колониальных захватов со стороны европейских стран. К их числу относилась и Португалия, в которой консолидация политической власти и становление абсолютизма произошли значительно раньше, чем в других странах Пиренейского полуострова.

Как известно, Португалия была чрезвычайно выгодно расположена географически, и португальские мореплаватели, имея значительный опыт, свободно достигали берегов западного и северного побережий Африки. Несмотря на то что производство в самой стране, по словам Ф. Энгельса, «оставалось скованным формами чисто цехового ремесла, следовательно, само сохраняло еще феодальный характер» [5, с. 407], Португалия в XIII-XIV вв. развивалась быстрее других пиренейских государств и уже к XV в. превратилась в торговую страну с большим морским флотом.

Португальские купцы привозили из заморских путешествий роскошные ткани, драгоценности, и в первую очередь жемчуг, изделия из слоновой кости и, наконец, «восточные специи», ценившиеся в Европе очень дорого [подробнее об этом см. 108а, с. 25-29]. Все это разжигало аппетиты обедневших фидальго и толкало правителей Португалии на поиски новых источников обогащения.

Вскоре после открытия в 1498 г. Васко да Гамой морского пути в Индию Португалия снарядила туда еще несколько торгово-военных экспедиций. В Гоа и некоторых других местах на территории (Индии португальцам удалось основать свои первые торговые фактории, послужившие в дальнейшем базами для захвата новых территорий. Одна из таких экспедиций была

направлена в 1505 г. из Гоа к Мальдивским островам. Но добраться туда португальцам не удалось, в открытом океане их настиг шторм, и спаслось лишь несколько кораблей [206, с, 5; 208, с. 12]. С трудом пришвартовавшись к незнакомому берегу, мореплаватели узнали, что находятся на о-ве Цейлон. Об их прибытии вскоре стало известно королю государства Котте – Вире Паракрамабаху VIII, и португальцы были тепло приняты.

Прибытие на остров чужестранцев, по-видимому, было настолько необычным явлением, что зафиксировалось средневековой цейлонской хроникой («Раджавалией»: «В наш порт Коломбо прибыли люди, кожа у них светлая, однако они миловидные и носят железные жакеты (латы. – Л. И.) и шлемы; на одном месте не стоят, все время бегают то туда, то сюда. Они едят куски из камня (хлеб. – Л. И.) и пьют кровь (красное вино. – Л. И.). За одну рыбину или лимон они дают две или три золотые или серебряные монеты; звук от выстрела их пушки сильнее грома» [13, с. 63].

Первые португальцы недолго оставались на острове и, как только отремонтировали свои корабли, отправились обратно. Об огромных богатствах острова, и прежде всего о коричных лесах, которые здесь впервые увидели португальцы, стало известно в Лиссабоне. В письме одного крупного португальского чиновника в Гоа прямо говорилось, что «Цейлон богат не только корицей, здесь есть много драгоценных камней, кокосового масла и железной руды, которые могут быть полезны для нашей армады» [цит. по: 29, с. 240]. Узнав об этом, король Португалии направил вице-королю португальской колонии в Гоа срочную депешу. «Мы считали бы, – говорилось в ней, – что Вам следует подойти к вышеназванному Цейлону, попытаться создать там крепость и оставить там некоторое количество людей и судов, которые обеспечили бы ее большую безопасность; и нам кажется, что Вы должны приложить к этому все уси-.лия, имея в виду те преимущества, которыми располагает этот остров, имеющий ароматную корицу, и всевозможные драгоценные камни, и всяких индийских слонов, и многие другие товары и предметы высокой ценности и прибыльности…» [цит. по: 264, с. 22-23].

В соответствии с этим указанием в 1518 г. португальские власти в Гоа снарядили на Цейлон свою первую экспедицию. Возглавил ее Лопиш Суариш де Альбергария. Перед этой экспедицией была поставлена задача установить торговые отношения и добиться от правителя королевства Котте разрешения на строительство торговой фактории. Узнав о прибытии португальских кораблей, тогдашний король Котте – Дхарма Паракрамабаху пригласил чужеземцев в свою резиденцию в г. Котте. Согласно «Раджавалии», «король тепло принял португальцев, преподнес им подарки и, в свою очередь, получил от них диковинные вещицы» [13, с. 63]. Король разрешил португальцам построить близ своей столицы торговую факторию (базу), а за обещанную ему военную помощь предполагал поставлять ежегодно 300 бахар (1) корицы [112, с. 9-10].

———————————————————————–

(1) Бахар – мера веса в эпоху средневековья в ряде стран Востока, равная приблизительно 400 англ. фунтам.

———————————————————————–

Ко времени прибытия португальцев на острове шла ожесточенная междоусобная борьба правителей феодальных государств за право господствовать на всей территории Цейлона. В этой вооруженной борьбе, судя по хронике «Раджавалия», «нередко участвовали многотысячные армии» [13, с. 74, 87]. Численность же португальских солдат на Цейлоне в то время была незначительной. Поэтому на первом этапе колониальной экспансии на Цейлон, вплоть до конца XVI в., португальские колонизаторы, по существу, еще не выступали в качестве самостоятельной силы, а только оказывали военную помощь то одному, то другому правителю феодальных государств. При этом они привлекали местных правителей на свою сторону и добивались разрешения на строительство новых торговых факторий, которые одновременно становились и опорными пунктами для дальнейшей военной экспансии.

В 1521 г. король Виджаябаху был убит своими сыновьями, и королевство Котте было разделено между братьями на три самостоятельных государства (Котте, Ситавака и Кандийское). Наиболее богатая в природном отношении территория досталась старшему брату – Бхуванаикабаху, который стал правителем королевства Котте.

Значительная часть территории этого государства была покрыта коричными лесами. Именно поэтому португальцы, заинтересованные в вывозе корицы, сделали свою основную ставку на Бхуванаикабаху и стали оказывать ему военную помощь. Для усиления своего влияния они попытались обратить его в христианскую веру, но этого им добиться не удалось. Бхуванаикабаху отказался принять новую веру. Более успешными оказались действия католических миссионеров, занимавшихся воспитанием его сына -принца Дхармапалы. Принявшего христианство Дхармапалу пригласили в Лиссабон, и там португальские власти заверили его, что со временем они сделают его королем Котте. Позднее, когда Дхармапала действительно был провозглашен королем, влияние португальцев в королевстве Котте значительно окрепло [208, с. 68]”

Португальцы предприняли экспедицию против правителя тамильского королевства Джафна, расположенного на севере острова. В итоге правитель признал себя вассалом Португалии и стал выплачивать португальским властям установленную ими дань [208, с. 54-56]. Вслед за португальской армией в королевство прибыли католические миссионеры, и многие тамилы под влиянием проповедей приняли христианство. Однако вскоре после ухода основных португальских сил в королевстве поднялось восстание, освободившее его от колониального ига. В 1560 г. португальцы, стремясь вернуть под свою власть мя тежное королевство, организовали новую экспедицию и овладели несколькими фортами, однако не смогли удержать их. Вскоре вспыхнуло новое антиколониальное восстание, и королевство Джафна вновь стало независимым.

В середине XVI в. на Цейлоне продолжалась междоусобная война между Бхуванаикабаху, правителем королевства Котте, и его братом Маядунне, правителем королевства Ситавака. В течение длительного времени верх одерживал Бхуванаикабаху, которого поддерживали португальцы. Но после того, как у власти оказался Дхармапала, успех в сражениях все чаще стал сопутствовать Маядунне, заключившему союз с одним из правителей южноиндийского государства и получившему от него военную помощь. В 1562 г. ему удалось одержать крупную победу в битве при Муллерияве, в которой было уничтожено значительное число не только местных, но и португальских солдат [208, с. 36-37],

После этой победы территория королевства Котте стала быстро уменьшаться. По мнению известного цейлонского ученого Т. Абеясингхе, специально изучавшего португальский период истории Цейлона, в 80-х годах XVI в. «власть правителя государства Котте – Дхармапалы и его союзников – португальцев уже редко простиралась за пределы укрепленных стен Коломбо» [112, с. 12]. Форт Коломбо неоднократно осаждался войсками Маядунне. Нередко осада продолжалась несколько месяцев, но взять форт Маядунне все же не сумел, так как у него не было флота и португальцы имели возможность получать продовольствие и подкрепления из Гоа или других фортов, построенных ими на п-ове Джафна.

Преемнику Маядунне, принявшему королевский титул и имя Раджасингха, удалось не только удержать власть над всей территорией, захваченной его предшественником, но и подчинить себе Кандийское государство [подробно см. 88а, с. 74-84; 89, с. 65-109], правитель которого покинул страну и нашел убежище у португальцев [208, с. 50-53, 62].

Воодушевленный победой над кандийским правителем, Раджасингха решил начать наступление на форт Коломбо. Его армии в 1587 г. удалось организовать самую длительную осаду этого форта, длившуюся почти два года. Стремясь удержать свои позиции, португальские власти разработали план военной операции, рассчитанный на отвлечение основных сил армии Раджасингхи. Для этого в крепости Манар ими был сформирован экспедиционный корпус. Выбрав момент, когда Раджасингха был готов начать решительный штурм форта Коломбо, португальский экспедиционный корпус выступил для захвата столицы Кандийского государства – г. Канди [112, с. 12-13].

Узнав о захвате португальскими войсками г. Канди, Раджасингха снял осаду Коломбо и пошел к столице. Но его войскам не удалось добраться до Канди: в битве при Ганетеннс армия Раджасингхи была разбита [208, с. 63], а трон захватил некто Конаппу Бандара, командующий войсками, который, назвавшись Вимала Дхарма Сурьей I, провозгласил себя королем независимого Кандийского государства и таким образом стал родоначальником новой королевской династии.

Не сумев укрепиться в Кандийском государстве португальцы, однако, расширили свою территорию в юго-западной части острова. В 1591 г. они организовали военную экспедицию для захвата королевства Джафна, разбили войско местного правителя и в том же году подписали конвенцию, согласно которой новый правитель, ставленник победителей, официально признавал себя вассалом португальского короля и разрешал католическим священникам свободно проповедовать на территории королевства [112, с. 14; 141, с. 105-106; 208, с. 56-57]. Таким образом, к концу XVI в. в руках португальских колонизаторов кроме небольшой территории в юго-западной части острова оказался еще и район на севере.

В 1593 г., после смерти Раджасингхи, его королевство стало распадаться на мелкие княжества. Среди наследников престола вновь усилилась междоусобная борьба. Воспользовавшись этим, португальцы за один год сумели захватить всю обширную территорию королевства Котте в тех его границах, которые оно имело до раздела 1521 г. [112, с. 13].

Номинальным правителем королевства Котте был провозглашен Дхармапала, но фактически оно целиком находилось в подчинении португальских властей. Главным и единственным противником португальцев на Цейлоне теперь оставался правитель Кандийского государства – Вимала Дхарма Сурья I.

В мае 1594 г. португальские власти в Гоа прислали на Цейлон нового главнокомандующего – Перу Лопиша де Соуза, поставив перед ним задачу аннексировать Кандийское государство и превратить весь остров в португальскую колонию. Через несколько месяцев, проведя необходимую подготовку, со свежими силами, привезенными из Гоа [208, с. 64], Соуза повел свою армию на столицу и без малейшего сопротивления овладел ею. Здесь в 1594 г. победителями была посажена на трон прямая наследница кандийского престола – Кусумасанадеви, известная под именем Доны Катерины [112, с. 14; 233, с. 298]. Однако кандийская знать не поддержала Дону Катерину, и она оказалась в изоляции.

После предания полевому суду весьма популярного среди местных солдат военачальника Джаявиры по подозрению в подготовке заговора против португальцев несколько пошатнулись позиции португальцев и в колониальной армии. Среди местных солдат, находившихся на службе у португальцев, началось массовое дезертирство. Большие трудности командование португальской армии стало испытывать и в обеспечении солдат провиантом. В этих условиях Перу Лопиш де Соуза принял решение об отводе своих войск из Канди. Но далеко уйти он не сумел. В октябре 1594 г. его армия была настигнута кандийцами и в битве при Ганноруве почти полностью уничтожена [208, с. 64]. Это поражение в значительной степени ослабило позиции португальских колонизаторов.

Воспользовавшись этим, цейлонские феодалы, занимавшие высокие должности в армии или в системе колониальной администрации, почти одновременно в разных районах захваченной португальцами территории подняли антиколониальные восстания.

Наиболее крупное восстание, поддержанное феодалами других провинций, началось в ноябре 1595 г. в провинции Семь Коралов. Оно оказалось настолько успешным, что, по словам португальского историка, «у португальцев вскоре ничего не осталось на Цейлоне, кроме городов-крепостей Коломбо и Галле» [цит. по: 112, с. 21].

Восставшим (войско которых насчитывало уже 12-15 тыс.) удалось, застав врасплох, разбить значительные силы португальцев, возглавляемые новым главнокомандующим португальской армии – Ж. де Азеведу. Битва при Галагедаре, близ Падукки [112, с. 21-22], вошла в историю борьбы Цейлона за независимость. Ход военных действий изменился только после того, как португальцы получили свежие подкрепления и разбили основные силы восставших. Постепенно колонизаторы подавили и последние очаги восстания, казнив его руководителей [112, с. 71].

В конце XVI в. захваченная португальцами территория была превращена в одну из составных частей португальской колониальной империи. Воспользовавшись смертью своего ставленника, номинального правителя королевства Котте – Дхармапалы, еще при жизни завещавшего трон португальскому королю, колониальные власти собрали в столице своих владений на Цейлоне г. Малване наместников всех провинций. Здесь они устроили пышную церемонию подписания конвенции между наместниками и колониальными властями. Согласно этой конвенции король Португалии Филипп I был официально провозглашен королем португальских владений на Цейлоне, а за местными феодалами сохранялись все существовавшие до этого права и привилегии [208, с. 66-67].

Таким образом, к концу XVI в. вся юго-западная часть Цейлона (почти вся территория бывших королевств Котте и Ситавака), а также северная часть, находившаяся ранее под властью короля Джафны, вновь оказались в руках португальских колонизаторов. На этом, по существу, закончился первый этап колониальной экспансии португальцев на Цейлоне.

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

1.2 Португальская административная система

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

Административная система в средневековом Цейлоне в основном сложилась задолго до прихода европейцев. Согласно исследованиям цейлонских ученых, во главе средневековых феодальных государств Цейлона стоял король (бхупати), одновременно являвшийся и главой буддийской или индуистской церкви [см. 233, с. 298-299].

Если некоторым правителям Цейлона удавалось объединить разрозненные феодальные княжества в единое государство, то они присваивали себе высший титул – чакраварти, т. е. император, или верховный правитель [см. 12, т. 2, с. 97, 115, 141].

При дворе короля имелся совещательный орган – раджагана, т. е. совет, состоявший обычно из самых преданных феодалов [см. 12, т. 1, с. 181, т. 5, с. 21]. Один из приближенных к королю феодалов отвечал за состояние казны [см. 12, т. 3, с. 151-152, т. 4, с. 256-258], другие отвечали за состояние и распределение королевских земель, за личную охрану короля, транспорт, библиотеку [подробнее см. 166, с. 529-543; 233, с. 297-299]. При дворе были должности главного судьи, главного астролога.

Для осуществления функций управления территория каждого феодального государства была разделена на провинции (дисавани). Во главе каждой из них стоял наместник (дисава), имевший в своем подчинении аппарат гражданской и военной администрации. Дисавы, назначавшиеся королем обычно из числа приближенных или родственников, обладали в своей провинции почти неограниченной исполнительной и законодательной властью. В мирное время они назначали и контролировали более мелких чиновников, наблюдали за выполнением указов короля, за сбором установленных налогов и т. д. Дисава должен был присутствовать на судебных разбирательствах, когда затрагивались имущественные интересы отдельных феодалов или когда решались вопросы серьезных гражданских правонарушений.

Дисавам подчинялись также военачальники крупных военных подразделений (мудальяры), а последним, в свою очередь, – командиры более мелких военных подразделений (аратчи). Местные солдаты (ласкарины) представляли собой особую прослойку крестьян, поскольку владели выделенными им за военную службу участками земли. В мирное время эти солдаты занимались сельским хозяйством и одновременно выполняли ряд полицейских функций: предупреждали о наступлении противника, ловили сбежавших рабов и т. д. [см. 217, с. 35]. С началом войны они обязаны были немедленно явиться на службу, имея при себе оружие и небольшой запас продовольствия [см. 112, с. 106].

Подобная военная система, видимо, была достаточно эффективной, так как позволяла очень быстро собирать крупные – по масштабам Цейлона – военные подразделения. По данным цейлонской средневековой хроники «Раджавалия», в междоусобных войнах и в сражениях с иноземными захватчиками нередко выступала армия численностью до 9 тыс. человек. На вооружении было не только разнообразное холодное, но и огнестрельное оружие местного производства; для подрыва крепостных стен широко использовался порох; мощной ударной силой армии цейлонских правителей были боевые слоны [см. 13 с. 74-75, 78-87].

Каждая провинция делилась на несколько областей – коралов. Во главе области стоял чиновник (видана), назначавшийся наместником провинции. Видана обладал теми же административными функциями, что и дисава, но на более ограниченной территории. В его распоряжении имелся небольшой штат чиновников, выполнявших организационные и секретарско-бухгалтерские функции. Сам видана для осуществления контроля за выполнением приказов вышестоящих чиновников и короля обязан был регулярно совершать инспекционные поездки по стране [см. 112, с. 69-73].

Области делились на административные районы (патту), в состав которых обычно входило несколько деревень. Чиновники, стоявшие во главе района, были непосредственно связаны со старостами деревень, которые подчинялись этим чиновникам.

Никакого жалованья цейлонские чиновники не получали. Вместо него им давались «в кормление» одна или несколько деревень (в зависимости от занимаемого поста) с правом взимания земельной ренты, которую для них собирали специальные управляющие или непосредственно старосты деревень. Каждому рангу чиновников соответствовал не только размер землевладения, но и определенный тип одежды, домостроения и т. д. Например, крупные чиновники обладали привилегией пользоваться паланкинами [см. 176, с. 14].

Эта система составляла своего рода костяк цейлонской феодальной администрации. Поэтому с установлением своего господства на Цейлоне португальские колонизаторы не стали ломать существовавшую систему административного управления, а попытались приспособить ее к своим политическим и экономическим интересам. Именно на это обстоятельство обратил внимание К. Маркс, в свое время интересовавшийся некоторыми вопросами социально-экономического развития Цейлона. «Когда португальцы, – подчеркнул он, – овладели южным морским районом острова, то заняли положение туземных королей, которых они вытеснили, и приняли их финансовый и административный аппарат в том виде, в каком он существовал» [3ar с. 136].

Имеются данные, что не только низшие и средние, но и многие высшие посты в провинциях португальцы оставили в руках местной феодальной аристократии, пользовавшейся всеми привилегиями, которые у нее были и до прихода колонизаторов. Более того, по мнению английского историка X. Кодрингтона, «местные феодалы при португальцах получили даже несколько большую власть на местах, нежели та, которую они имели при сингальских королях» [141, с. 129].

Объяснялось это в значительной мере тем, что позиции португальцев на первом этапе колониальной экспансии еще не были достаточно прочны и поэтому они вынуждены были искать социальную опору среди господствовавшего класса местных феодалов. Многие из этих феодалов занимали видные посты в системе королевской администрации уже на протяжении ряда поколений и пользовались значительным авторитетом. Сохранив за феодалами всю полноту власти и привилегии, португальские колонизаторы тем самым привлекли их на свою сторону и одновременно получили возможность использовать их власть и всю административную систему в целом в своих интересах.

Пожалуй, наиболее важное и единственное изменение, осуществленное португальцами в системе администрации на Цейлоне в конце XVI – начале XVII в., было связано с тем, что право назначения чиновников на высшие посты было передано португальскому генерал-капитану, подчинявшемуся непосредственно вице-королю Португалии, резиденция которого находилась в Гоа.

Столицей португальских владений на Цейлоне стал г. Малвана [112, с. 75]. В руках генерал-капитана, таким образом, сосредоточивалась огромная власть: в его ведении находились также военное, финансовое и налоговое управления. Иными словами, генерал-капитан присвоил себе все административные права, ранее принадлежавшие королю. Естественно, он стал требовать и выполнения всех ранее принятых обычаем обязательств перед королем, вплоть до соблюдения норм этикета [112, с. 77].

Некоторые местные чиновники, занимавшие до этого высшие посты на административной и военной службе, стали постепенно заменяться португальскими чиновниками. Но чтобы не вызывать недовольства у феодальной аристократии, наиболее влиятельные их представители приглашались от имени португальского короля в Гоа или даже в Лиссабон на постоянное местожительство, где им давали почетные титулы, высокое жалованье и пенсии [112, с. 80]. Подобное приглашение было крайне лестным, такой чести удостаивались только избранные. Отказаться от подобного приглашения было не только очень трудно, но практически и невозможно. После отъезда того или иного местного феодала его пост отдавался одному из высших чиновников португальской администрации. Таким образом, к началу XVII в. португальцам удалось незаметно завладеть всеми высшими постами на военной и административной службе [112, с. 78], но средние и низшие звенья этого аппарата по-прежнему оставались в руках местных феодалов.

Важное изменение в португальской системе административного управления на Цейлоне было связано с выделением иа нее департамента финансов в качестве отдельной независимой организации. Основная функция этого департамента заключалась в изыскании новых поступлений в казну колониального аппарата и контроле за расходованием этих средств. При этом начальник департамента финансов был совершенно независим от генерал-капитана. Будучи по занимаемой должности намного ниже последнего, начальник департамента финансов подчинялся только вице-королю в Гоа и в силу этого нередко отказывал главнокомандующему в предоставлении средств на цели, которые не были предусмотрены высшей колониальной администрацией [112, с. 85]. Таким образом, департамент финансов не только занимался изысканием новых поступлений, но и проводил определенную финансовую политику, которая разрабатывалась чиновниками колониального аппарата в Гоа.

Пытаясь уменьшить расходы на содержание военно-административного аппарата в колонии, португальцы стремились удержать своих солдат на Цейлоне и после окончания срока службы. С этой целью они поощряли браки португальских солдат и местных женщин, выделяя им после окончания службы земельный участок и предоставляя возможность заниматься земледелием, ремеслом или торговлей. Обычно такие участки были недалеко от форта, и, таким образом, солдаты, по существу, оставались потенциальным резервом гарнизона. В случае нападения кандийцев они укрывались в форте и вместе с гарнизоном отражали их атаки. Иначе говоря, политика поощрения смешанных браков диктовалась прежде всего стремлением колонизаторов удержать в колонии свою политическую власть, а вовсе не была проявлением их «интереса к стране и его народу», как это пытаются представить некоторые буржуазные историки [171, с. 8].

Укрепление политической власти в значительной степени зависело от расширения социальной опоры колониального режима. Для расширения этой опоры португальцы предпринимали огромные усилия в деле распространения своей религии – католицизма, являвшегося к тому же и основным средством укрепления их идеологического воздействия на народные массы. При этом методы, которыми пользовались португальцы для распространения своей религии, – и это признается почти всеми буржуазными историками – отличались особой жестокостью по отношению к иноверцам [115, с. 217; 160, с. 146].

Так, согласно данным, приводимым английским историком Ч. Боксером, только в провинции Джафна в конце XVI в. португальцами было разрушено около 500 индуистских храмов.

Эти разрушения, как правило, сопровождались разграблением церковного имущества и различного рода насилием, нередко-доходившим до полного истребления местного населения, не желавшего принимать новую веру. По этой же причине в Джафне было вырезано около 800 купцов-мавров, исповедовавших ислам. Много индуистских храмов было разрушено и разграблено в южной и восточной частях острова – в Дондре, Тринкомали и других местах [133, с. 351-353]. Разрушению и разграблению подвергались также и буддийские храмы, о чем свидетельствует «Чулавамса» [11, т. 1, с. 231]. Значительная часть земель, ранее принадлежавших буддийским и индуистским храмам, была передана в собственность католической церкви [211, с. 37].

Составной частью португальского административного аппарата на Цейлоне являлась колониальная армия. Поскольку сама метрополия располагала весьма ограниченными людскими ресурсами (численность населения Португалии в то время составляла не более 1 млн.), португальский вице-король в Гоа не мог выделять сколько-нибудь значительные военные силы для завоевания и удержания своей власти на Цейлоне. Поэтому португальские власти, так же как и в других своих колониях, в значительной степени были вынуждены полагаться на войска правителей местных феодальных государств, численность которых обычно во много раз превышала контингент португальских войск.

Так, по свидетельству португальского офицера Ж. Рибейру, сражавшегося в рядах португальской колониальной армии в первой половине XVII в., контингент португальских войск на Цейлоне иногда доходил до 1-1,2 тыс., обычно же он составлял не более 700 солдат и офицеров [56, с. 17, 33-40]. Для удержания власти в отдельных провинциях португальцы, как правило, оставляли от 40 до 150 солдат и офицеров в зависимости от территории и важности самой провинции, и лишь в наиболее крупной и стратегически важной крепости, Мениккадаваре, они держали до 350 солдат и офицеров [56, с. 38-39].

Костяк португальских войск на Цейлоне составляли наемники, набранные в самой метрополии большей частью из беднейших слоев крестьянства и городских низов; значительную прослойку составляли деклассированные элементы, амнистированные при условии вступления в колониальную армию преступники и нередко даже дети в возрасте 8-12 лет [см. 134, с. 117; 217, с. 25]. В качестве военачальников низших чинов в португальских войсках часто служили разорившиеся на родине мелкие феодалы, решившие попытать счастья за океаном. В конце XVI – начале XVII в., испытывая огромные затруднения в пополнении контингента своих войск свежими силами, португальцы все чаще стали прибегать к вербовке наемных солдат из других стран и континентов. В частности, регулярно стали завозиться солдаты-индийцы из Гоа, которых колонизаторы успели перед этим обратить в христианскую веру, а также африканцы [см. 217, с. 27].

Для завоевания и удержания своей власти в колонии португальцы набирали в свою армию местных рабов, обещая им, очевидно, в качестве награды освобождение от рабства после определенного срока службы.

Набор рабов в колониальную армию облегчался тем обстоятельством, что в феодальном обществе рассматриваемого периода рабство, согласно мнению современных цейлонских исследователей, являлось «общепринятым институтом и рабы в социальной структуре общества составляли, видимо, еще весьма значительную прослойку» [1986, с. 78]. Существование различных категорий рабов (даса) – рабов по рождению, рабов купленных, а также рабов, продавших себя в рабство за долги,- подтверждается хроникой «Чулавамса» [см. 11, т. 1, с. 231; т. 2, с. 190] и данными цейлонской эпиграфики [см. 12, т. 4, с. 210- 211; т. 5, с. 434]. Уместно заметить, что существование рабства в его патриархальной форме было типичным не только для Цейлона, но и для многих других стран Южной и Юго-Восточной Азии рассматриваемого периода [77а, с. 14; 85, с. 23-24, 35, 53, 82, 86, 104, 275, 290; 100, с. 8, 87-89].

Существование рабов на Цейлоне в XIII-XV вв. признается как цейлонскими, так и европейскими историками. Согласно исследованиям современных цейлонских ученых, владельцами рабов являлись не только феодалы, но и представители торгового капитала. Феодалы, занимавшие высокое социальное положение в обществе, имели обычно одного или нескольких рабов, среди которых наряду с мужчинами нередко оказывались и женщины [166, с. 562; 1986, с. 78]. По мнению английского историка У. Гейгера, специалиста по средневековой истории Цейлона, существенным признаком категории рабов на острове являлось «полное отсутствие у них личной свободы. Рабы были частью имущества хозяина наряду с землей, скотом, деньгами и пр. В домах феодалов, близких к королевскому двору, число рабов достигало весьма значительной цифры. Для того чтобы рабы сами могли обеспечивать свое существование, им выделялся небольшой участок земли» [156, с. 35].

О сфере применения рабского труда в рассматриваемую эпоху известно очень мало. Хроника «Чулавамса» содержит сведения только об использовании рабов в качестве строителей при сооружении городов [см. 11, т. 2, с. 190]. Более поздние источники, относящиеся к XVI-XVII вв., а также исследования цейлонских ученых дают основания предполагать, что наиболее распространенной сферой применения рабского труда на Цейлоне в рассматриваемый период являлось домашнее хозяйство отдельных феодалов, где они служили в основном в качестве поваров, садовников и личных слуг [см. 24, с. 119, 134-135; 29, с. 375; 33, с. 77; 50, с. 163-164; 112, с. 169; 115, с. 158; 160, с. 85; 211, с. 92; 235, с. 206-207].

Наличие прослойки рабов в местной социальной структуре феодального общества [подробнее об особенностях рабства на Цейлоне в XVI – XIX вв. см. 82а, с. 33-70] и давало возможность португальским колонизаторам мобилизовать их в свою армию, используя, очевидно, в качестве «штрафников» на наиболее опасных участках сражений или заставляя выполнять наиболее трудоемкие виды работ, связанные с транспортировкой военных грузов и провианта. Имеются данные португальского историка Ф. Кейроша, отмечавшего, что «для охраны отдельных небольших крепостей португальцы нередко оставляли всего троих солдат, но в подчинение им давалось еще полдюжины рабов» [цит. по: 112, с. 49]. Согласно исследованию современного историка Дж. Паулюца, в составе португальской колониальной армии имелись даже отдельные подразделения рабов [см. 205, с. 82].

Таким образом, по национальному, религиозному и социально-классовому составу войска португальских колонизаторов на Цейлоне были чрезвычайно неоднородны. Это была наемная армия, в которой все, начиная от главнокомандующего и кончая солдатом, получали денежное жалованье. Согласно Ж- Рибейру, помимо питания и обмундирования солдаты и офицеры португальских войск в зависимости от занимаемого поста дважды в год получали от 10 до 100 пардао (2) [56, с. 40].

———————————————————————–

(2) Пардао (шерафим) – португальская денежная единица, равная 300 реалам i[112, с. 230].

———————————————————————–

Размер этого жалованья, видимо, был недостаточным. Многие солдаты были в долгу у своих военачальников. Поэтому разбой для них зачастую являлся средством добывания денег для оплаты долгов и покупки предметов первой необходимости. Мародерство в армии не только не считалось зазорным, но и всячески поощрялось. Захваченные города, как правило, на несколько дней отдавались на разграбление солдатам.

Военная дисциплина среди португальских солдат поддерживалась главным образом с помощью жесточайших мер наказания. Как об этом свидетельствует Рибейру, .«за любое неподчинение приказу вышестоящего начальника солдат вешали на ближайшем дереве без суда и следствия» [56, с. 39]. Смертная казнь ожидала и тех, кто пытался дезертировать. Правда, сделать это было очень трудно, так как капитаны судов и офицеры строго следили за этим, получая за свой «негласный» надзор дополнительное денежное вознаграждение [56, с. 41].

Португальские войска представляли собой отдельные военные подразделения под командованием своих офицеров, подчиненных верховному главнокомандующему. Высшие офицеры (главнокомандующий и капитан-моры, т. е. коменданты крепостей Коломбо и Галле) назначались вице-королем Португалии в Гоа, все остальные – самим главнокомандующим [112, с. 92].

Как уже отмечалось, основную часть португальской колониальной армии на Цейлоне составляли военные подразделения, сформированные из местных жителей (таких солдат называли ласкарины). Военачальники в этих частях также были из местных. Существовавшая на острове военная система, рассчитанная в основном на ведение непродолжительных междоусобных войн, не соответствовала тем новым задачам, которые возникли с приходом португальцев. Так, если в более раннюю историческую эпоху, согласно данным Рибейру, «крестьяне должны были являться на службу, имея при себе оружие и двухнедельный запас продовольствия, а через две недели их отпускали домой для отдыха и пополнения продовольственного запаса» [см. 56, с. 104], то с появлением европейцев рассчитывать на такие минимальные сроки военных действий не приходилось. Правители местных феодальных государств теперь вели войну уже не только в течение ряда лет, но даже целые десятилетия. В этой связи менялись, очевидно, и продолжительность срока службы солдат, и сама система призыва на службу, хотя в целом этот вопрос еще неясен и требует специального исследования.

Важно подчеркнуть, что местная военная система давала возможность цейлонским правителям иметь в своем распоряжении большие по численности войска, чем армия самих колонизаторов. Согласно Рибейру, местные правители в каждой провинции даже в мирное время имели войско от 3 тыс. до 5 тыс. солдат, в военное время их численность быстро и намного увеличивалась [56, с. 38-39].

Несколько слов следует сказать о вооружении португальской армии. Основным видом оружия в португальской колониальной армии было различное холодное (колющее и рубящее) оружие, а также луки со стрелами. Причем последним, по свидетельству Рибейру, «местные солдаты владели искусно и попадали в цель очень метко» [56, с. 53]. Наряду с холодным оружием также пользовались и огнестрельным. Наибольшее значение, по-видимому, имели мушкеты, так как транспортировка тяжелых пушек в джунглях в условиях сильно пересеченной местности представляла большие трудности. Огнестрельным оружием владели и подразделения местных солдат. В их распоряжении были изготовленные местными ремесленниками ружья тяжелой конструкции (джингалы (3))

———————————————————————–

(3) Особенность этого ружья заключалась в том, что цейлонцы стреляли из него сидя «а земле, поскольку удержать его на весу было невозможно.

———————————————————————–

Это подтверждает хроника «Раджавалия» [13, с .82], а описание их содержится в работе современного английского исследователя Г. Пауэлла [см. 217, с. 129, 292]. Но пользовались ли огнестрельным оружием солдаты феодальных государств до прихода португальских колонизаторов, нам неизвестно. Уместно заметить, что в отличие от правителей средневековых государств в Индии ни конницы, ни боевых слонов португальская армия на вооружении не имела, но большую военную силу представлял португальский флот, позволявший в случае необходимости быстро перебрасывать из Гоа военные подкрепления.

Имеются интересные сведения об армии наиболее грозного для португальцев противника – правителя Кандийского государства. Некоторое представление о численности войск кандийского короля можно составить на основе данных, приводимых английским ученым Г. Виниусом, изучавшим португальский период истории Цейлона. По его мнению, численность армии кандийского короля составляла примерно 30 тыс. человек, причем около трети этого числа были солдаты, выполнявшие вспомогательные (по современной терминологии, интендантские) функции [252, с. 33]. Если сравнить эту цифру с данными Рибейру о численности португальских наемных войск [см. 56, с. 38-40], то можно сделать вывод, что армия кандийского короля не только не уступала, но даже превосходила по своей численности армию колонизаторов. По-видимому, очень мало или почти не уступали кандийские войска и в вооружении. Сами португальцы, судя по отдельным документам колониальных властей, высоко оценивали вооружение кандийской армии [29, с. 180].

Так же как и в португальской армии, у кандийского короля имелись отдельные подразделения солдат, вооруженных мушкетами. Согласно Рибейру, у кандийского короля таких солдат насчитывалось до 5 тыс., в португальской армии их было примерно 4 тыс. [56, с. 53]. Следовательно, если сравнивать боеспособность армий исходя из количества мушкетов, находившихся на вооружении, кандийская армия несколько превосходила армию колонизаторов.

Правда, мы не можем с достаточной определенностью говорить о качестве огнестрельного оружия кандийцев, но, судя по описанию Рибейру, оно находилось примерно на том же уровне, что и португальское [56, с. 52-53]. Судя по отдельным документам колониальных властей, мушкеты местного производства, видимо, даже превосходили по своему качеству португальские (4).

———————————————————————–

(4) Как свидетельствует один из португальских документов, датированный 1547 г., «в кандийской армии имеется не менее 2 тыс. стрелков, вооруженных мушкетами местного производства такого высокого качества, что наши солдаты могут об этом только мечтать» [29, с. 313-314].

———————————————————————–

То же самое можно сказать и о другом виде огнестрельного оружия – пушках, находившихся на вооружении кандийцев. Современный английский историк Э. Ремерс, занимавшийся этим вопросом, пришел к заключению, что облегченного типа пушки (кодитувакку), отливавшиеся местными ремесленниками, по своему качеству «превосходили европейские, так как могли поражать цель с более дальнего расстояния» [224а, с. 23-24].

Уместно также заметить, что кандийцам были известны и «секреты» изготовления взрывчатых веществ, которые они использовали для взрывания крепостных стен. Об этом, в частности, имеется указание в «Раджавалии» [13, с. 78]. К этому следует еще добавить, что на вооружении кандийцев было и такое грозное по тому времени оружие, как боевые слоны, о которых неоднократно упоминает «Раджавалия» [13, с. 75, 78, 83]. Это засвидетельствовано также и Рибейру. «Во время атаки,- писал он, – слоны выдвигались на переднюю линию, вслед за ними шли пехотинцы. С помощью слонов противник стремился вклиниться в наши ряды и расчленить наши порядки» [56, с. 53]. Перед самым выступлением голова и бока слона армировались специальными кольчугами, к хоботам привязывались широкие длинные мечи, владению которыми они были обучены [см. 141, с. 128; 217, с. 26].

Хотя атаки с помощью боевых слонов, очевидно, не всегда были успешными, так как португальцы вскоре нашли против них весьма эффективное средство защиты (5), тем не менее недооценивать слонов, на наш взгляд, было бы неправильно, так как они выполняли еще и другие важные функции, связанные, в частности, с транспортировкой тяжелых военных грузов (походных палаток, пушек, продовольствия и т. д.).

———————————————————————–

(5) Согласно Ж. Рибейру, таким средством оказались горящие факелы, которых слоны страшно боялись и в ярости убивали не только своих погонщиков,, но и затаптывали своих солдат, попадавшихся им на пути [56, с 53].

———————————————————————–  

Таким образом, имеются основания полагать, что боеспособность кандийских войск и португальской колониальной армии, по существу, находилась на одном и том же уровне, и этим в значительной мере объясняется тот факт, что, несмотря на все попытки, португальцам так и не удалось завоевать Кандийское государство.

Особо следует остановиться на поведении португальских солдат во время захватнических войн, которые велись ими на Цейлоне. Наличие в колониальной армии значительной прослойки деклассированных и преступных элементов накладывало на нее, мягко говоря, своеобразный отпечаток. На протяжении всех этапов португальской колониальной экспансии на Цейлоне действия колонизаторов характеризовались страшной жестокостью: истреблялось население целых деревень, сжигались запасы продовольствия, вырубались плодовые деревья и т. д.

В качестве иллюстрации можно привести несколько примеров. Без тени сожаления Рибейру свидетельствует, например, о том, что во время одной из многочисленных экспедиций португальцам удалось захватить в плен почти 18 тыс. кандийских солдат, из которых «в живых мы оставили 1600 человек, а остальным приказали отрезать головы» [56, с. 182]. Рибейру подробно описывает и многие другие акты насилия, в том числе сжигание домов крестьян, уничтожение скота, убийство мирных жителей, разграбление королевского дворца в г. Канди и т. д. [см. 56, с. 86; 169, с. 261].

Многочисленные факты насилия и зверств солдат колониальной армии подтверждаются и другими португальскими авторами. Так, описывая одну из португальских экспедиций в Джафну в начале XVII в., иезуитский священник А. Палмейро признал, что «португальские солдаты совершали чудовищные акты жестокости, разрубая пополам детей, отрезая груди у женщин, стремясь тем самым навести страх и ужас на мирных жителей» (цит. по 112, с. 34]. Многочисленные примеры совершенно бесчеловечной жестокости солдат колониальной армии приводятся в работах ряда португальских историков [см. 112, с. 32-34], а также английских авторов [146а, т. 2, с. 198; 217, с. 26-27; 252, с. 23].

Имеются данные, что грабежом португальцы занимались не только на суше, но и на море, нападая на невооруженные торговые суда [см. 42а, т. 3, с. 200].

Таким образом, можно достаточно ясно представить себе, что являла собой португальская колониальная армия. Бесчисленные насилия, чинимые португальскими солдатами на Цейлоне, вызывали ответную реакцию, и местные солдаты, выполняя волю правителей феодальных государств, тоже бывали, мягко говоря, немилосердны [217, с. 27], и выкалывание глаз и отрезание ушей считались самым легким наказанием.

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

1. 3 Колониальная экспансия на Цейлон в конце XVI – первой трети XVII веков

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

Второй этап колониальной экспансии португальцев на Цейлон в основном был связан с попытками колонизаторов овладеть Кандийским государством. После поражения при Галагедаре португальцы в течение длительного времени накапливали силы для открытого выступления против Кандийского государства.

Между тем влияние Вимала Дхарма Сурьи, стоявшего во главе этого государства, в конце XVI в. значительно окрепло. Наряду с победой над португальской армией при Галагедаре этому способствовала и разработанная им внутренняя политика. Кандийский правитель уделял большое внимание буддийской сангхе. По его приказу в столице Канди был построен известный храм Зуба Будды, куда была перенесена из Делгамувы ценнейшая буддийская реликвия – «зуб Будды»,- владение которой, как известно, являлось символом не только королевской власти, но и независимости страны. По инициативе короля для буддийских монахов было открыто несколько высших учебных заведений, в которые в качестве учителей были приглашены из Бирмы буддийские священники. Была значительно расширена площадь храмовых земель, принадлежавших буддийским монастырям. Вимала Дхарма Сурья стремился всячески поощрять развитие литературы, и выдающиеся писатели и поэты получали от него в виде королевского дара земельные участки и целые деревни вместе с населявшими их крестьянами.

Важные мероприятия были осуществлены Вимала Дхарма Сурьей и в области экономики. «Во всех крупных провинциях,- пишет Т. Абеясингхе, – при нем значительно увеличилось число литейных железоделательных мастерских, в которых изготовлялось различного рода оружие. На вновь освоенных землях наряду с рисом стали выращивать и другие культуры, например хлопчатник, который был необходим для выработки пряжи и тканей. Увеличилась добыча драгоценных камней» [112, с. 16-17]. Таким образом, Вимала Дхарма Сурья проявил себя не только как способный военачальник, разгромивший армию колонизаторов, но и как незаурядный государственный деятель, сумевший мобилизовать экономические ресурсы страны, что позволило ему успешно противостоять португальской колониальной экспансии и отстоять государственную независимость.

Накопив необходимые военные силы, португальские колониальные власти в Гоа поставили перед Ж. де Азеведу задачу ликвидировать последний оплот независимости цейлонского народа – Кандийское государство – и превратить его в составную часть португальской колониальной империи. В стратегических планах захвата этого государства, разработанных Азеведу в конце XVI в., значительное место отводилось строительству новых фортификационных сооружений и укреплению построенных ранее. В результате расширения масштабов строительства в чрезвычайно короткий срок вдоль всей западной границы Кандийского государства было построено много мощных крепостей. Среди них наиболее значительными считались крепости в Мениккадаваре, Дамунугашиине, Моттаппулии, Курувите, Батугедаре, Диясуннате, Руванвелле, Алавве и др. [см. 112, с. 28-31; 56, с 131]. Были построены заново или укреплены расположенные на западном побережье острова форты Галле, Чилав, Негомбо и некоторые другие.

Для строительства этих крепостей и фортов португальцы широко привлекали крестьян и ремесленников (используя для этого издавна существовавшую систему принудительного труда- раджакарию), а также рабов, завезенных из Индии и с африканского континента и служивших, как уже отмечалось, наемными солдатами в португальской колониальной армии на Цейлоне.

Убедившись, что противник начал большое строительство, Вимала Дхарма Сурья приступил к сооружению укреплений на главных горных перевалах. Поставленные в узких проходах, эти укрепления не раз спасали кандийцев. Так, предпринятая португальцами в 1598 г. попытка захватить крепость Иддамалпану была успешно отбита, что послужило поводом для начала крупного восстания кандийцев на территории, недавно захваченной колонизаторами. Оно возникло одновременно в нескольких местах. Вимала Дхарма Сурья направил на помощь восставшим несколько вооруженных отрядов. Отдельные очаги восстания в 1599 г. появлялись даже на юго-западном побережье острова. Португальцам удалось подавить восстание только к концу 1601 г.

Понимая, что столкновение с португальцами неизбежно, Вимала Дхарма Сурья решил начать первым, с тем чтобы не дать противнику сконцентрировать силы для нанесения решающего удара. С этой целью он разработал особую тактику, которая призвана была заставить португальцев вести войну на два фронта. Сдерживая попытки продвижения противника на основном направлении (в провинциях Четыре Корала и Семь Коралов), войска Вимала Дхарма Сурьи совершали глубокие рейды в тыл противника из провинций Ува и Деиавака, доходя иногда до областей Сабарагамувы и Матары. Там, где появлялись кандийские войска, местные феодалы нередко переходили на сторону Вимала Дхарма Сурьи и при поддержке его войск поднимали в своих провинциях или областях антиколониальные восстания [112, с. 25].

В конце 1602 г. португальцам удалось сосредоточить на границе Кандийского государства в провинции Семь Коралов весьма крупные по тому времени вооруженные силы. Согласно португальским источникам, в армии колонизаторов к этому времени насчитывалось около 800 португальских солдат и офицеров и 12-тысячное войско, состоявшее из местных солдат- ласкаринов и частично из индийских солдат, обращенных в христианскую веру [112, с. 43]. О численности армии Вимала Дхарма Сурьи данных нет, но известно, что незадолго до начала выступления португальских войск ему удалось заручиться поддержкой правителей южноиндийских государств и получить от них военную помощь. По-видимому, эта помощь имела для него важное значение, так как присланные оттуда солдаты, доставленные в порты восточного побережья острова, по мнению португальского историка Ф. Кейроша, «являлись лучшими воинами в Индии того времени» [цит. по: 112, с. 36].

Для наступления на столицу Кандийского государства Азеведу избрал кратчайший путь, пролегавший через провинцию Четыре Корала и горный перевал Балана. Однако этот путь был и самым трудным, так как охранялся тремя крепостями кандийцев. Кроме того, как указывалось в одном из документов португальских властей, «проникнуть в глубь Кандийского государства очень трудно, так как вся территория его – это густой тропический лес» [29, с. 180] (6).

———————————————————————–

(6) По мнению цейлонского историка Р. Пириса, девственные леса в этих стратегически важных районах были сохранены не случайно: кандийцы надеялись создать максимальные трудности для продвижения войск противника. Вырубка деревьев в этих местах каралась законом [215а, с. 46].

———————————————————————–

Здесь следует отметить и отсутствие дорог и даже тропинок, а также обилие в лесу змей и лесных пиявок. Для солдат, не имевших ни соответствующей одежды, ни обуви [46, с. 47], это обстоятельство служило дополнительным препятствием и в сильной степени сдерживало продвижение португальской армии. Трудности были связаны также с тем, что в ряде мест, чтобы добраться до перевала, войскам необходимо было преодолевать почти отвесные скалы и переправляться через бурные реки. Тем не менее вначале продвижение португальских войск шло успешно, и первые две крепости, стоявшие на пути к перевалу в Балане, были взяты. Третья крепость, в Ганетенне, была взята штурмом только после трехнедельной осады [112, с. 46].

Узнав о выступлении португальской армии, Вимала Дхарма Сурья попытался отвлечь ее основные силы, направив в тыл противника несколько вооруженных отрядов. Но этот маневр португальцы разгадали, и в конечном счете он не имел успеха, хотя отрядам и удалось захватить одну португальскую крепость, в то время как другие крепости устояли перед атаками кандийцев. Поэтому армия Азеведу продолжала продвигаться в направлении Канди. Вскоре они подошли к последней, наиболее сильно укрепленной крепости кандийцев, расположенной в Балане. Первые попытки овладеть ею не имели успеха, так как сильно пересеченная местность не позволяла португальцам использовать артиллерию. Пришлось начать осаду крепости. Однако через несколько дней португальская разведка обнаружила замаскированную тропинку, которая вела в крепость. Воспользовавшись этим, португальские войска на следующий же день предприняли атаку и ворвались в крепость. Но, к своему удивлению, противника в крепости они не обнаружили: кандийский гарнизон, убедившись, что удержать крепость невозможно, ночью скрылся в джунглях. После взятия этой крепости дорога на Канди, по существу, была открыта.

Но Азеведу несколько затянул с подготовкой к решительному выступлению, и кандийцы воспользовались этим. За пять дней, пока португальская армия стояла в Балане, офицер, возглавлявший одно из крупных подразделений местных солдат в португальской армии, уговорил других военачальников перейти на сторону Вимала Дхарма Сурьи. В результате за несколько дней основная часть местных солдат перешла на сторону кандийцев. В распоряжении Азеведу теперь осталось около 1 тыс. местных и несколько сотен португальских и индийских солдат. С такими силами идти на Канди было бессмысленно. В то же время опасно было и оставаться в Балане, так как, по полученным сведениям, в королевстве Котте началось новое антиколониальное восстание.

В этих условиях Азеведу был вынужден изменить свой первоначальный план и принял решение отступать. Он предполагал теперь пробиваться к Малване, держась тех мест, где были расположены португальские крепости. Но сделать это оказалось нелегко. Во время отступления португальской армии приходилось отражать внезапные атаки кандийцев и восставших цейлонцев, так как быстро распространявшиеся слухи о неудачах Азеведу стали своего рода поводом для новых восстаний против колонизаторов. Повстанцам удалось даже сжечь резиденцию португальского главнокомандующего в Малване [208, с. 81]. К апрелю 1603 г. почти все крепости внутренних районов, ранее принадлежавшие португальцам, были захвачены либо восставшими, либо кандийской армией [112, с. 48-50]. Во время отступления Азеведу пришлось приложить немало усилий, чтобы оно не превратилось в беспорядочное бегство, и все же только небольшая часть португальской армии добралась до Малваны.

Таким образом, попытка португальских колонизаторов овладеть Кандийским государством в самом начале XVII в. полностью провалилась. В результате разработанной Вимала Дхарма Сурьей военной стратегии, впоследствии не раз использовавшейся его преемниками, цейлонский народ в тяжелой борьбе сумел отразить натиск колонизаторов и отстоять независимость своего государства.

Вимала Дхарма Сурья в последние годы жизни назначил своим преемником двоюродного брата – Сенарата, который до восшествия на престол вел уединенную жизнь буддийского монаха, изучал древнюю литературу, был весьма далек от политической жизни и не склонен был поддерживать восставших феодалов [208, с. 99]. Возможно, именно поэтому местные феодалы, особенно в первые годы его правления, пытались организовать против него заговор и даже поднимали восстания [112, с. 52, 68].

Неустойчивым положением нового правителя воспользовался Азеведу и сумел вновь овладеть территорией королевства Котте, утерянной им в ходе войны с Вимала Дхарма Сурьей. Но направить свои войска для захвата Кандийского государства он не решился. Для этого, как подсказывал ему собственный опыт, нужны были несравненно большие и гораздо более надежные части, нежели те, которые были в его распоряжении. Но вице-король в Гоа не смог предоставить ему дополнительных подкреплений. Поэтому Азеведу вместо новой попытки захватить это государство стал дважды в год организовывать небольшие военные экспедиции, с помощью которых он рассчитывал ослабить армию правителя Кандийского государства или по крайней мере держать его в постоянном напряжении. В ходе этих регулярных экспедиций, по данным Т. Абеясингхе, «португальцы убивали мирных жителей, уводили скот, захватывали склады продовольствия» [112, с. 66].

Цейлонские средневековые хроники так описывали этот период. «Они (португальцы. – Л. И.) захватили у нас несколько крупных провинций, – говорится в «Чулавамсе»,- превратили в пустыню рисовые поля и сады, сожгли бесчисленное число деревень, уничтожили множество храмов и статуй, уничтожили многие знатные семьи и превратили страну в руины» [11, т. 2, с. 231]. «Семь раз, – отмечает «Раджавалия»,- португальцы появлялись на территории Кандийского государства и каждый раз не оставляли после себя ничего, кроме выжженной земли» [13, с. 86]. Имеются данные, что иногда португальцы стали появляться и в восточной части Кандийского государства [112, с. 67], однако проникнуть дальше в глубь страны им не удалось.

Пытаясь ослабить Кандийское государство, Азеведу неоднократно предпринимал попытки организовать экономическую блокаду этого государства и выделил для этой цели несколько патрульно-сторожевых судов. Но общее число этих судов, видимо, было недостаточным, и поэтому блокады, по существу, не получилось. Восточное побережье острова было по-прежнему целиком под контролем кандийцев, и небольшие парусные суда индийских купцов легко добирались до удобных бухт восточного побережья и находили здесь укрытие. Тот факт, что экономическая блокада не удалась, подтверждается португальским офицером, много лет прослужившим в колониальных войсках на Цейлоне [см. 112, с. 61].

Не сумев подчинить Кандийское государство, колонизаторы решили выиграть время и предложили королю Сенарату заключить мир [112, с. 68; 209, с. 86; 213а, с. 23]. Это позволило португальцам сконцентрировать внимание и силы на укреплении позиций на уже завоеванной территории, где в 1616 г. вновь вспыхнули антиколониальные восстания, оказавшиеся, однако, разрозненными и вскоре подавленные.

В 20-х годах XVII в. новый португальский главнокомандующий, Константин де Саа де Норонха, сменивший Азеведу в 1618 г., вновь начал готовить силы для захвата Кандийского государства. В кратчайшие сроки ему удалось восстановить в армии дисциплину. При нем были построены новые форты в Калутаре, Тринкомали и Баттикалоа, а также укреплены форты в Коломбо и Галле. В крепости Мениккадавара были построены новые фортификационные сооружения [147, с. 43]. В конце 20-х годов де Саа, видимо, собрал уже достаточно крупные силы для того, чтобы начать новое наступление, и его армия выступила в поход.

К сожалению, достоверных данных об этом очередном походе на Канди в нашем распоряжении нет. Наиболее убедительным, на наш взгляд, является описание, данное ланкийским историком К. Гуневарденой, по данным которого португальская армия организовала в конце 20-х годов XVII в. три военные экспедиции, из которых наиболее крупной и успешной оказалась последняя, проведенная в 1630 г. Этой экспедиции удалось дойти до Бадуллы, захватить и сжечь этот город [160, с. 8]. Подобного мнения придерживается и С. Перера [см. 208, с. 92]. Но дальше этого города португальской армии продвинуться не удалось.

Узнав о том, что в отдельных провинциях военачальникам местных войск (мудальярам) удалось поднять антиколониальное восстание, де Саа был вынужден начать отступление. Но кандийской армии вскоре удалось настичь португальцев, и в битве при Наденивела (в других источниках – при Веллаваи) 25 августа 1630 г. португальская армия была разбита и почти полностью уничтожена [160, с. 8; 208, с. 93]. В битве погиб и сам главнокомандующий Константин де Саа де Норонха.

Согласно цейлонской хронике «Раджавалия», «после этой битвы из отрезанных голов убитых (их насчитывалось около 9 тыс.) была сложена огромная пирамида» [13, с. 87]. По имеющимся данным, именно у подножия этой зловещей пирамиды наследный принц Маха Астане, командовавший в то время кандийскими войсками, произнес свою знаменитую речь: «Сколько раз я предупреждал вас не ходить на меня войной Вы захватили лучшую часть нашей страны – Ланки, но я просил вас жить в мире и не разорять мое королевство. Вы не вняли моим словам, и вот результат. Если же ваши последователи придут к нам еще раз, они тоже будут лежать здесь…» [217, с. 28]. Эти похожие на клятву слова предводителя кандийских войск, как мы увидим далее, оказались пророческими.

После такого крупного поражения португальские власти поспешили заключить с правителем Кандийского государства новый мирный договор (1633 г.), по условиям которого кандийский король сохранял за собой всю прежнюю территорию, взяв на себя лишь выполнение формальной обязанности – поставлять португальцам в виде дани одного слона в год.

Таким образом, к началу 30-х годов XVII в. португальцы продолжали хозяйничать на ранее завоеванной территории – в королевствах Котте, Ситавака и Джафна. Кроме того, им удалось удержать важный стратегический пункт на восточном побережье острова – форт Баттикалоа. Но оплот независимости сингалов – Кандийское государство, занимавшее основную часть острова, отстояло свой суверенитет, несмотря на неоднократные попытки португальцев установить колониальное господство над всей территорией острова.

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

1.4 Экспортные отрасли сельскохозяйственного производства

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

Основные экономические интересы португальских колонизаторов на Цейлоне были связаны с вывозом восточных пряностей, и прежде всего корицы. Поэтому рассмотрение экономической политики португальских властей на острове мы начнем с экспортных отраслей сельскохозяйственного производства.

О цейлонской корице в Европе было известно еще в глубокой древности. В рассматриваемый нами период на большое распространение этого дерева в джунглях Цейлона одним из первых обратил внимание арабский путешественник Ибн Батута. «Все побережье здесь (на острове. – Л. И.),- писал он в XIV в.,- покрыто коричными лесами, и огромные, словно горы, кипы корицы сложены прямо на берегу» [49, с. 254]. Венецианский купец Николо де Конти, побывавший на острове спустя почти сто лет [см. 42, с. 7-8], а затем португальский путешественник Д. Барбоса [см. 39, с. 112] уже в XVI в. писали об исключительно высоком качестве цейлонской корицы. Это мнение широко распространилось, и корица стала одним из основных предметов вывоза при португальцах.

Как писал Ж. Рибейру, «в общей сложности на нашей территории (так автор называл захваченную колонизаторами юго-западную часть острова. – Л. И.) насчитывается 21 873 деревни, из них свыше 16 тыс. расположены в коричных лесах» [56, с. 250]. Согласно источникам и литературе, лучшие сорта корицы собирались в джунглях юго-западной части острова, простиравшейся между Чилав и Матарой, а также в окрестностях городов Коломбо, Негомбо, Калутара и Галле; много коричных лесов было в провинциях Четыре Корала и Семь Коралов, а также в джунглях Кандийского государства [см. 24, с. 23-31, S8-89; 236, с. 125; 248а, с. 231-232]. Следует подчеркнуть, что на Цейлоне специально выращиванием этого дерева не занимались, так как в то время считалось, что хорошие сорта корицы можно получить только с деревьев, растущих в джунглях [210, с. 253]. Имеются данные, что в общей сложности на Цейлоне приготавливалось до десяти сортов корицы, отличавшихся по вкусу и запаху [115, с. 182; 145, т. 2, с. 408-410], причем страны-импортеры имели свои «излюбленные» сорта. Цены на цейлонскую корицу в Европе, согласно португальским источникам, были весьма высоки и примерно в три раза превышали цены на корицу, которая ввозилась из других стран [см. 133а, с. 62].

Несколько слов следует сказать о самом процессе производства корицы на экспорт. Сначала заготавливали ветки, очищали их от листьев, связывали в пучки и вывозили из джунглей. Затем срезали кору, очищали ее, сушили, разрезали по установленным стандартам, паковали (7) ( и маркировали, указывая провинцию и деревню, которые поставляли данную партию [153, с. 276-280; 206, с. 348]. С точки зрения экономической организации труда процесс заготовки и производства корицы на экспорт представлял собой не что иное, как феодальную мануфактуру, основанную на использовании принудительного труда сборщиков корицы. Но, развиваясь в условиях колониального режима, такого рода мануфактура имела ряд особенностей, которые, очевидно, могли бы стать предметом самостоятельного исследования.

———————————————————————–

(7) Процесс упаковки, в свою очередь, состоял из двух стадий. Вначале заготавливались тюки весом в 30 англ. фунтов. Затем после дегустации устанавливался сорт корицы, и в соответствии с ним делалась вторичная упаковка в тюки (кипы) весом 85-96,5 фунтов [см. 206, с. 348-349].

———————————————————————–

Организация труда сборщиков корицы, по существу, была разработана еще до прихода колонизаторов, а португальцы использовали эту систему, приспособив ее к своим целям.

Как и в доколониальную эпоху, сбор корицы оставался феодальной повинностью – раджакарией – членов касты салагама (8), которые наделялись небольшими земельными участками для выращивания риса и других продовольственных культур, но в отличие от крестьян и ремесленников пользовались известной «привилегией» – освобождались от земельного налога.

———————————————————————–

(8) В советской и зарубежной исторической литературе эта каста еще известна под названием «чалия», но в современной цейлонской научной литературе этот термин, имеющий несколько пренебрежительный оттенок, не употребляется. О происхождении этой касты имеется весьма обширная литература, содержащая различные гипотезы. По мнению одних исследователей, сборщики корицы – это завезенные на Цейлон примерно в XIII в. ткачи (отсюда тамильское шалия – «ткач».- Л. Г.), которым начиная примерно с XV в. феодальные правители «назначили» раджакарию – сбор корицы, хотя налоги они по-прежнему платили определенным количеством вытканных тканей. По мнению других, сборщики корицы по своему происхождению были рабами, завезенными из Южной Индии в указанное выше время [подробнее об этом см. 15, с. 331; 129, с. 43; 157, с. 316-317; 211, т. 2, с. 226].

———————————————————————–

Сбор корицы производился дважды в год. Основным сезоном считался период с апреля по август; второй, более короткий, длился с октября по декабрь. Таким образом, сборщики корицы в общей сложности были обязаны работать на колонизаторов до восьми месяцев в году [116, с. 186].

Во время сезона сбора корицы сборщики делились на группы по 50-60 человек. Во главе группы стояли аратчи и два надсмотрщика-кангани. Для защиты от возможного нападения грабителей или войск кандийского короля каждую группу сборщиков обычно сопровождало подразделение португальских войск и ласкаринов, которые оставались в лесах до окончания сезона сбора.

Труд сборщиков корицы был одним из самых тяжелых и опасных. Они дважды в год надолго отрывались от семьи, во время сезона ночевали в лесу буквально без крыши над головой, подвергаясь опасности нападения диких зверей или змей. Много жизней уносила тропическая лихорадка [см. 129, с. 43].

Законов, ограничивающих возраст сборщиков корицы, не было, и поэтому старосты деревень, в которых проживали сборщики, гнали на работу почти всех членов касты салагама: и 12-летних мальчиков, и глубоких стариков [см. 116, с. 185], поскольку колониальные власти выплачивали старостам денежное вознаграждение за каждого вышедшего на работу. Известно, что старосты таким путем наживали немалое состояние [см. 173а, 1845, т. 8, с. 379].

Максимальная интенсификация труда сборщиков корицы достигалась за счет высоких норм выработки, которые устанавливались в зависимости от возраста сборщика и были разработаны до мельчайших подробностей. Для детей она составляла 62 фунта сушеной корицы в год. Взрослый мужчина должен был поставлять 682 фунта. Для сборщиков в преклонном возрасте эта норма снижалась [см. 207, с. 114; 211, с. 2, с. 64]. На последней стадии подготовки корицы на экспорт широко применялся труд женщин, принадлежавших к той же касте. Следует особо подчеркнуть, что установленные нормы выработки (сбора) корицы, по существу, имели силу закона и за их невыполнение виновные подвергались жестоким наказаниям: их заковывали в цепи, били плетьми, выжигали на теле клеймо, отрезали уши и т. д. [см. 15, с. 331]. За воровство корицы на пять лет отправляли на галеры [211, т. 2, с. 60].

Несколько слов следует сказать об оплате труда сборщиков корицы, хотя достаточно полных данных об этом источники не содержат. Система оплаты труда, по крайней мере в эпоху португальского господства, была разработана таким образом, чтобы, с одной стороны, добиться максимальной интенсификации труда сборщиков корицы и, с другой – обеспечить колонизаторам почти безвозмездное присвоение готовой продукции. При португальцах сбор установленного количества корицы засчитывался в качестве подушного налога, но во время сезона сборщикам выдавалось 164 фунта риса, 12 фунтов соли и 24 кубит (1 кубит = 45 см) хлопчатобумажной ткани в год [см. 15, с. 331]. За сбор корицы сверх установленной нормы выплачивалось небольшое денежное вознаграждение. При португальцах за кипу «сверх нормы» весом 600 фунтов сборщики получали всего 6 Ларин (9) [см. 211, т. 2, с. 65]. Но и эти деньги получить было очень трудно, так как значительная часть их удерживалась в качестве штрафов, которым сборщики подвергались по малейшему поводу [см. 141, с. 139].

———————————————————————–

(9) Ларин – цейлонская дугообразная серебряная монета, равная 100 реалам [см. подробнее 234, с. 27].

———————————————————————–

Таким образом, изложенные выше факты дают основание утверждать, что сборщики корицы в рассматриваемый нами период были одной из наиболее угнетенных групп, задавленной не только феодальной, но и колониальной эксплуатацией. О фактах жестокого обращения сборщики корицы неоднократно сообщали в своих петициях (10), адресованных высшим чиновникам колониальных властей в Коломбо. Но последние даже не считали нужным на них отвечать.

———————————————————————–

(10) Эти петиции португальский историк Ф. Кейрош называл «горькими жалобами угнетенного народа» [цит. по 264, с. 296].

———————————————————————–

Формами стихийного протеста сборщиков корицы против жестокого обращения были побеги на территорию Кандийского государства. Известны также факты продажи сборщиками своих детей в рабство или браки с представителями других каст [см. 211, т. 2, с. 65]. Так члены касты салагама пытались избавить хотя бы своих детей от тяжелой участи сборщиков корицы. Невыносимый колониальный гнет неоднократно вынуждал их подниматься и на вооруженную борьбу с колонизаторами, о чем сообщают нам цейлонские и европейские исследователи [см. 124, с. 61; 141, с. 138; 207, с. 107].

Ответственность за поставку установленного количества корицы возлагалась на португальского чиновника в Коломбо, который возглавлял особый департамент по сбору корицы. Ему были подчинены маха мудальяры, стоявшие на самом верху иерархической лестницы касты салагама [173а, 1845, т. 8, с. 378-379]. Им, в свою очередь, подчинялось множество мелких чиновников – маха видана, видана, маха дурая, куда дурая и т. д. [см. 211, т. 2, с. 64]. К сожалению, о функциях каждого из этих чиновников источники сведений не дают, хотя некоторые ученые полагают, что за количество поставляемой корицы отвечал именно видана [112, с. 72-73]. Имеются данные, что они не посвящали представителей колониальных властей в «секреты» своего производства и в силу этого сохраняли относительную самостоятельность [см. 173а, 1845, т. 8, с. 379]. Последнее обстоятельство (несмотря на то что колониальные власти запрещали заниматься продажей корицы) давало возможность местным чиновникам все же обходить законы, и в условиях развитого бюрократического аппарата, разъедаемого коррупцией, некоторым из них удавалось продавать часть собранной корицы нелегально и таким путем накапливать значительные средства [см. 211, т. 2, с. 11, 64].

Подлинных документов об экспорте цейлонской корицы в период португальского колониального господства, по существу, нет. Но, по свидетельству Рибейру, находившегося на Цейлоне в первой половине XVII в., «за цейлонской корицей сюда приезжают купцы из разных частей света, в том числе из Персии, арабских стран, Китая, Индии (Бенгалии) и с Малабарского побережья» [56, с. 29]. По имеющимся оценкам, португальцы вывозили с Цейлона ежегодно от 1,2 тыс. до 3,2 тыс. бахар корицы (11) [см. 56, с. 29, 251; 211, т. 2, с. 62].

———————————————————————–

(11) 3 тыс. бахар в год – такую цифру приводит в своей работе современный французский историк В. Годинхо |[158, с. 587].

———————————————————————–

В начале XVII в. экспорт цейлонской корицы, по свидетельству Рибейру, был превращен в монополию португальских властей [56, с. 250]. Все коричные деревья, в том числе и находившиеся на землях отдельных феодалов и сельских общин, объявлялись собственностью португальского короля. В соответствии с принятыми законами сбор корицы в лесах, вырубка, подрезание и порча коричных деревьев, получение масла из коры или листьев или камфары из корней этого дерева запрещались под угрозой смертной казни. Вывоз корицы частными лицами также рассматривался как тягчайшее преступление. Суда, на которых находили корицу, подлежали конфискации [см. 211, т. 2, с. 490].

Имеются данные, что в отдельные годы объем заготовленной на Цейлоне корицы оказывался так велик, что колониальные власти опасались возможности перепроизводства и снижения цен. В таких случаях, по свидетельству Рибейру, «часть корицы сжигалась» [56, с. 30]. О многочисленных фактах сжигания корицы португальцами сообщают также цейлонские и английские исследователи, изучавшие этот период истории Цейлона [см. 112, с. 153; 211, т. 2, с. 490; 245, т 2, с. 27].

Наряду с корицей португальские колонизаторы проявляли значительный интерес и к другим экспортным культурам острова, например к перечной лиане (12) и арековой пальме, плоды которой находили широкий спрос как на самом Цейлоне, так и в Индии.

———————————————————————–

(12) Здесь и далее имеется в виду многолетнее растение, дающее черный перец.

———————————————————————–

К сожалению, португальские источники дают отрывочные сведения об экспорте этой продукции. По свидетельству Рибейру, «перец здесь почти не требует ухода, и если каждого жителя заставить выращивать это растение, с тем чтобы пятую часть собранной продукции он сдавал на королевский склад, то мы будем иметь возможность экспортировать в Европу значительное количество перца и наше королевство от этого станет еще богаче» [56, с. 251]. Этот план, очевидно, был осуществлен, и значительная часть цейлонского перца, достававшегося колонизаторам практически бесплатно, вывозилась в Европу, где приносила португальским купцам немалую прибыль. При этом ценность этой культуры заключалась не только в ее меновой стоимости, а еще и в том, что, будучи упакована вместе с корицей, она позволяла сохранять аромат и свежесть знаменитой пряности в течение весьма длительного времени [см. 129, с. 155-158]. Поэтому и во время хранения корицы на складах в условиях влажного тропического климата и во время транспортировки в Европу перец был совершенно незаменим.

Значительные доходы португальским властям приносила и торговля плодами арековой пальмы, которую в отличие от коричного дерева цейлонские крестьяне культивировали. Собранные плоды они обменивали на ближайшем базаре или у странствующих купцов, получая за них соль, сахар, сушеную рыбу, реже -хлопчатобумажные ткани. Крестьяне, проживавшие на казенных (королевских) землях и имевшие на своих участках арековые пальмы, обязаны были установленное количество орехов сдавать на королевский склад [см. 112, с. 154]. За сдачу каждого амунам (13) орехов им выплачивалась небольшая денежная сумма. Но чаще всего на эту сумму крестьянам выдавалось определенное количество хлопчатобумажных тканей и соли [см. 140, с. 38, 52].

———————————————————————–

(13) Амунам – в эпоху средневековья мера веса и объема. Она представляла собой кипу из 24 тыс. высушенных или 30 тыс. свежих орехов; по весу она составляла 278-290 фунтов

———————————————————————–

Экспорт плодов арековой пальмы не являлся монополией португальских властей. Для этого у них не было ни достаточного опыта торговли, ни необходимых транспортных средств. В силу исторически сложившихся экономических связей эта торговля находилась в основном в руках индийских купцов, принадлежавших к различным торговым общинам. Они имели большой опыт и налаженные торговые связи, складывавшиеся на протяжении многих столетий, а также владели небольшими судами – сампанами, на которых легко достигали берегов Индии. По свидетельству французского путешественника Корнеля ле Брена, находившегося на Цейлоне в начале XVIII в., основная часть этих плодов вывозилась в Сурат и Бенгалию [59, с. 331]. При этом индийские купцы имели тесные связи с купцами-маврами, закупавшими эти плоды во внутренних провинциях острова. Поэтому португальцы, по существу, не вмешивались в экспортную торговлю плодами арековой пальмы, ограничиваясь лишь взиманием экспортной пошлины в размере четверти реала (14) за каждый амунам орехов.

———————————————————————–

(14) Реал – старинная испанская монета

———————————————————————–

Если учесть, что в XVI-XVIII в., по оценке П. Пириса, в Индию экспортировалось примерно 7-8 тыс. амунам орехов арековой пальмы в год [211, т. 2, с. 87], то можно предположить, что экспорт плодов арековой пальмы приносил португальским властям не менее 1,5-2 тыс. реалов в год.

Несколько слов следует сказать об импортной торговле Цейлона в исследуемый период, хотя о ней, к сожалению, имеется еще меньше данных. Известно, что ввоз был связан преимущественно с потребностями европейцев и сотрудничавших с ними феодалов, находившихся на административной или военной службе, т. е. можно, очевидно, считать, что общий объем импортной торговли Цейлона был незначительным.

Основная часть импорта, видимо, шла из Южной Индии, но нередко на Цейлон приезжали купцы из других стран Юго-Восточной Азии, в том числе из Китая, Японии, с о-ва Суматра. Есть основания полагать, что главными товарами цейлонского импорта в XVI-XVII вв. были хлопчатобумажные и шелковые ткани (15). В небольших количествах ввозились серебро и золото (в основном для ювелирных изделий), фарфоровая посуда, опиум, ртуть, киноварь, мускус и некоторые другие товары (16) {см. 127, с. 132; 166а, с. 53; 206, с. 113; 210, с. 67; 264, с. 295].

———————————————————————–

(15) Так, по свидетельству А. д’Албукерки, в трюмах .кораблей, захваченных на пути с о-ва Суматра на Цейлон, было найдено большое количество шелковых тканей [см. 42а, ч. 3, с. 200]. Косвенным доказательством может служить и то, что в качестве подарков кандийскому королю колониальные власти обычно преподносили шелковые ткани {см. 211а, с. 106, 147].

(16) Согласно данным некоторых современных исследователей, португальцы не ввозили, а, наоборот, вывозили с Цейлона шелк, мускус, табак и древесный хлопок [см., например, 93, с. 11-12]; однако эта точка зрения, по нашему мнению, источниками не подтверждается, так же как и то, что Цейлон вывозил в Индию медь, гвоздику и мускатный орех)[95б, с. 44].

———————————————————————–

Таким образом, хотя торговые связи Цейлона с другими странами в период португальского колониального господства изучены еще весьма слабо, можно предположить, что специализация сельского хозяйства Цейлона на производстве отдельных видов экспортных товаров уже началась. Цейлон постепенно втягивался в мировую торговлю, но выкачка экспортной продукции осуществлялась методами, характерными для эпохи так называемого первоначального накопления капитала.

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

1. 5 Традиционные отрасли сельского хозяйства и политика португальцев

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

В рассматриваемый период на территории Цейлона проживали две крупные народности: в центральной и юго-западной части острова – сингалы, на севере и в прибрежной восточной зоне подавляющую часть населения составляли тамилы (17). Основной отраслью хозяйства и главным занятием населения Цейлона (18) являлось земледелие. Одной из наиболее распространенных культур был рис. К такому выводу можно прийти, в частности, при изучении «Чулавамсы» [см. 11, т. 1, с. 279]. Многочисленные сведения об этом содержатся в дневниках и литературе, оставленной путешественниками, побывавшими на Цейлоне в XIII – XV вв.

———————————————————————–

(17) Немногочисленную прослойку местного населения составляли потомки некогда осевших на Цейлоне уже упоминавшихся нами арабских купцов (мавров) и индийские купцы из касты четтияров [подробнее см. 89, с. 36].

(18) Из различных оценок численности населения Цейлона в рассматриваемый период, на наш взгляд, наиболее вероятная-1-1,5 млн. [см. 230, с. 8, 18].

———————————————————————–

По свидетельству венецианского купца Марко Поло, находившегося на Цейлоне в конце XIII в., «чаще всего здесь встречаются рис и сезам» [см. 55, с. 335]. Подобное же мнение было высказано и арабским путешественником Ибн Батутой, побывавшим на Цейлоне в середине XIV в. [см. 49, с. 96]. В начале XV в. подобные сведения оставил китайский паломник Ма Хуань. «Народ Цейлона, – писал он,- в избытке обеспечен всем необходимым для жизни. Без масла и молока здесь за стол не садятся. Все непрерывно жуют бетель. Хотя пшеницы у них нет, но зато есть рис и сезам и различные бобовые. Кроме того, масло, вино и сахар они получают из кокосовой пальмы» [цит. по: 55, с. 315].

Наряду с рисом практически повсеместно цейлонские крестьяне выращивали различные виды бобовых, овощные и бахчевые культуры, тропические корнеплоды (ямс, батат, маниок). Среди продовольственных культур особое место занимала кокосовая пальма, и не случайно, очевидно, в средневековых хрониках и эпиграфике она упоминается наиболее часто [см. 11, т. 2, с. 209; 12, т. 1, с. 119, т. 2, с. 56, т. 5, с. 400].

На приусадебных участках крестьяне выращивали такие типичные тропические культуры, как хлебное дерево, дуриан, манговое дерево, арековую пальму, дерево-джек, пальму-пальмиру, пальму-китул, перечную лиану, некоторые виды цитрусовых, папайю и многое другое. Некоторое распространение получили также хлопчатник, индиго, сахарный тростник.

О других отраслях сельскохозяйственного производства источники сведений не дают. Но, согласно исследованиям цейлонских и западных ученых, наряду с земледелием весьма развитыми отраслями были также животноводство и рыболовство [см. 121а, с. 335-337; 127а, с. 166].

Таким образом, разнообразие тропических культур, выращивавшихся на острове в рассматриваемый период, дает основание предполагать, что население Цейлона само обеспечивало себя основными продуктами питания. Но это не исключало, очевидно, того факта, что в отдельные годы, когда случались наводнения или засуха, какая-то часть продовольствия (главным образом рис) ввозилась из Южной Индии [см. 215а, с. 118; 245, т. 2, с. 7].

Специфика сельскохозяйственных районов, их специализация на производстве тех или иных видов сельскохозяйственной продукции в значительной степени определялись природно-климатическими условиями, в том числе количеством выпадаемых осадков и расположением местности над уровнем моря (19).

———————————————————————–

(19) По характеристике рельефа Цейлон делится на центральную, горную часть, занимающую примерно пятую часть поверхности острова, и низменную, составляющую около четырех яятых всей площади. По природно-климатическим условиям Цейлон также может быть разделен на две зоны: северо-восточную, обычно именуемую сухой, и юго-западную – влажную.

———————————————————————–

Средневековые цейлонские хроники и эпиграфика дают основание утверждать, что вплоть до XIII в. все феодальные государства находились в северной половине острова, в так называемой сухой зоне. Без создания разветвленной сети искусственного орошения заниматься земледелием здесь было практически невозможно. Но строительство крупных ирригационных сооружений было не под силу отдельным феодалам. Поэтому организацию общественных работ, связанных со строительством, ремонтом и эксплуатацией ирригационных каналов, водохранилищ, дамб, водосливных плотин и т. д., было вынуждено брать на себя государство. Иными словами, сами природные условия требовали «вмешательства централизующей власти правительства. Отсюда та экономическая функция, которую вынуждены были выполнять все азиатские правительства, а именно функция организации общественных работ» [1, с. 132]. Эти слова, сказанные К. Марксом об Индии, в полной мере можно отнести к Цейлону.

Крупные масштабы ирригационного строительства на Цейлоне в эпоху средневековья прежде всего подтверждаются «Чулавамсой». В ней, в частности, говорится, что уже в V в. по приказу одного из правителей сингальских государств было построено 18 крупных и большое число мелких водохранилищ, а также сооружена дамба, которая «сделала все близлежащие поля постоянно орошаемыми» [11, т. 1, с. 32-33]. В конце VI – начале VII в. по приказу другого правителя был проложен «великий канал», который дал возможность использовать для орошения водохранилище Манихира (Миннери-вева) [И, т. 1, с. 69]. Большое строительство ирригационных сооружений продолжалось и в VIII-XIII вв.

По данным «Чулавамсы», только в XII в. было построено 3 новых крупных водохранилища, 1471 мелкое, восстановлено 467 водохранилищ и укреплены дамбы на 1395 водохранилищах. В этот же период было построено 27 новых крупных и 534 меньших по размеру каналов, а также восстановлено 3300 древних ирригационных каналов {преимущественно в северо-восточных и северо-западных районах острова) [подсчитано по 11, т. 1, с. 1,18-120, 277-280]. О крупных по тому времени размерах ирригационных сооружений можно судить по данным средневековых хроник и исследований отдельных цейлонских ученых (20). Согласно «Чулавамсе», «один из каналов был чрезвычайно широк, глубина его в несколько раз превышала рост человека, а берега дамбы были обложены камнем столь искусно, что казались выточенными из одного куска» [11, т. 1, с. 278].

———————————————————————–

(20) По мнению современного цейлонского ученого Г. Мендиса, дамба на водохранилище Кала-вева имела высоту около 13 м и простиралась на расстояние 5,5 км, а канал, соединявший водохранилища Вела-вева и Тисса-ве-ва, длиной в 86 км, имел ширину 14 м [193, с. 55]. По данным английского историка Л. Миллса, в одной только северной часта острова насчитывалось около 1700 водохранилищ различного размера [198, с. 134]. Общее число крупных и мелких водохранилищ Цейлона, как считает Н. Саркар, достигало 12 тыс. [230, с. 7].

———————————————————————–

Широкие масштабы ирригационного строительства в доколониальную эпоху подтверждаются также данными археологических раскопок [173а, т. 10, с. 83, т. 22, с. 362-363, т. 32, с. 261].

Одновременно для увеличения обрабатываемой площади приходилось вести и большие работы по осушению болот [см. 11, т. 2, с. 281].

Приведенные выше данные свидетельствуют о том, что задолго до прихода европейских завоевателей в северной части Цейлона была построена широко развитая система искусственных водохранилищ и каналов, явившихся основой для распространения поливного земледелия, а искусство цейлонских мастеров-строителей, очевидно, было известно далеко за пределами Цейлона [см. 264, с. 293].

Однако более поздние источники, относящиеся к XIV– XV вв., никаких сведений о строительстве ирригационных сооружений, по существу, не дают. Объясняется это, видимо, следующими основными причинами. Судя по цейлонским средневековым источникам и литературе, начиная с середины XII в. на Цейлоне шли ожесточенные междоусобные войны между правителями отдельных феодальных государств и княжеств за обладание верховной властью. В ходе этой борьбы сжигались целые города и деревни, уничтожались ирригационные сооружения, вырубались ценные породы деревьев и т. д. Это подтверждается, в частности, «Чулавамсой»: «Во время войн многие места настолько опустошались, что нельзя было найти даже следов отдельных деревень» [11, т. 2, с. 280].

В этот же период Цейлон неоднократно подвергался опустошительным нашествиям более могущественных правителей южноиндийских феодальных государств Чола и Пандья, о чем свидетельствует цейлонская эпиграфика [см. 12, т. 1, с. 134, т. 2, с. 90, 141, 145, 148, 152, 155].

Спасаясь от резни и голода, цейлонцы (сингалы) были вынуждены переселяться в юго-западные и центральные районы влажной зоны Цейлона. Многие водохранилища и каналы, разрушенные в ходе войн, вскоре оказались заболоченными и стали рассадниками тропической малярии, которая в то время была почти неизлечима. Правителям новых феодальных государств, возникших в северной части Цейлона после ухода южноиндийских завоевателей, оказалось не под силу восстановить разрушенную ирригационную систему, и основной центр сельскохозяйственного производства постепенно переместился в прибрежные юго-западные и центральные части влажной зоны. Освоение новой территории, учитывая гористый характер местности и тропические леса, которыми были покрыты пригодные для развития земледелия долины и низменности, потребовало от переселившихся сюда крестьян огромных усилий. Во многих случаях пересеченный рельеф местности вынуждал их создавать террасы на пологих склонах гор, без которых удержать воду на рисовых полях было невозможно. Огромные трудности были связаны с корчеванием тропических деревьев.

Преимущество нового центра земледелия заключалось в том, что во влажной зоне необходимость в строительстве крупных ирригационных сооружений, по сути дела, отпала. Здесь проблема заключалась лишь в удержании влаги, которая обеспечивалась самой природой. Для удержания естественных осадков, приносимых муссонами дважды в год, цейлонские крестьяне в этих районах были вынуждены строить дамбы и водосливные плотины. Но, судя по данным, приводимым современными цейлонскими историками, масштабы строительства и размеры созданных во «влажной зоне водохранилищ были невелики» [см. 166, с. 720]. По-видимому, их сооружение здесь было под силу сельским общинам (21), и помощь правителей феодальных государств уже не требовалась.

———————————————————————–

(21) Источники рассматриваемого периода не дают, по нашему мнению, достаточного материала для анализа структуры сельской общины на Цейлоне. Поэтому здесь мы ограничимся лишь констатацией факта существования сельской соседской общины на Цейлоне в эпоху средневековья. Элементы общинной организации, например орган общинного самоуправления – гансабхава, зафиксированы цейлонской эпиграфикой [см. 12, т. 3, с. 71].

———————————————————————–

По этой причине, как нам думается, строительство новых водохранилищ ни в хрониках, ни в эпиграфике не зафиксировано.

В северной части Цейлона, на п-ове Джафна, широкое распространение получило земледелие, основанное на орошении полей из колодцев. Тамильские крестьяне, осевшие на Цейлоне в XI-XIII вв., широко использовали для этой цели несложное приспособление типа колодезного журавля, облегчавшее подачу воды. Оно состояло обычно из ствола пальмы-пальмиры, укрепленного в горизонтальном направлении на опорах с таким расчетом, чтобы его тонкий конец находился над колодцем. К этому концу прикреплялись шест или веревка, которые с привязанной на ее конце бадьей могли спускаться в колодец. По стволу пальмы вниз и вверх ходили два человека. Идя к вершине ствола, они своим весом заставляли бадью погружаться в отверстие колодца; когда они шли назад, к комлю, тонкий конец вместе с бадьей, наполненной водой, поднимался из колодца. Третий человек опрокидывал ее, направляя воду на орошаемый участок по специально проложенным бороздам, и таким образом вода распределялась по всему участку [см. 264, с. 249-251].

Наряду с описанными видами орошаемого земледелия почти повсеместно было распространено подсечно-огневое (переложное) земледелие. Как известно, суть его заключалась в том, что весной или летом крестьяне выбирали в джунглях (обычно недалеко от деревни) небольшой участок (чена), расчищали его от кустарника, подрубали на нем крупные деревья. К концу лета, когда деревья подсыхали, крестьяне сжигали их. Обугленные крупные деревья и пни не выкорчевывались. Зола, полученная от сжигания леса и кустарника, служила естественным минеральным удобрением. Вспашка земли не производилась. Отдельные участки земли слегка взрыхлялись мотыгой или заостренной палкой и засевались накануне муссонных дождей. Участок чена обычно использовался три-четыре года и затем забрасывался из-за быстрого истощения почвы. К обработке одного и того же участка крестьяне, как правило, возвращались через 7-8 лет, а в отдельных районах – через 15- 20 лет. За это время участок успевал вновь зарасти джунглями [см. 79, с. 125; 94, с. 9; 127а, с. 197].

Совершенно очевидно, что переложная система земледелия была более отсталой по сравнению с орошаемой, но недооценивать ее значение в обеспечении крестьян некоторыми видами продовольствия было бы все же неправильно. На этих землях крестьяне выращивали различные засухоустойчивые зерновые и бобовые, а также огородные и бахчевые культуры. Кроме того, участки чена позволяли крестьянам заготавливать дрова и частично строительные материалы. В этой же связи отметим, что упоминания об участках чена в цейлонской эпиграфике встречаются удивительно часто [см. 12, т. 1, с. 8, т. 2, с. 69, 81, 90, 117, 127, 133, 142, т. 5, с. 427].

Средневековые источники, а также исследования современных цейлонских ученых дают возможность составить некоторое представление об агротехнике возделывания основной продовольственной культуры – риса. «Одна только вспашка рисового поля, – говорится в цейлонской средневековой хронике «Пуджавалия»,- представляла собой комбинацию из шестнадцати последовательно совершаемых операций, включая подготовку поля для пуска воды, восстановление нарушенных междурядий, разбивку крупных комков земли, выравнивание почвы после ее разрыхления, доведение почвы до кашицеобразного состояния и т. д.» [цит. по: 166, с. 721].

По данным цейлонского исследователя А. Кумарасвами, специалиста по средневековому ремеслу, основным орудием труда цейлонских крестьян при обработке земли была деревянная соха – нагула, в которую обычно впрягалась пара буйволов. В тех местах, где почва была особенно твердой, на рабочую часть сохи крепилась заостренная железная пластина (наконечник), предохранявшая соху от быстрого изнашивания. Наряду с сохой широко использовались и другие простейшие виды сельскохозяйственных орудий, в особенности мотыга – удала. Выравнивание поля после пахоты и затопления водой производилось при помощи несложного приспособления – ат порува, состоявшего из доски с перпендикулярно прикрепленной палкой, служившей ручкой. Иногда для этой же цели применялось подобное же приспособление, но более тяжелого типа (порува). Тогда в него впрягалась пара буйволов [см. 144, с. 194].

Можно предполагать, что основным методом посева риса на Цейлоне в XIII-XV вв. был посев вразброс. Вместе с тем цейлонским крестьянам, по-видимому, были известны и другие методы выращивания этой культуры, в частности в питомнике с последующей высадкой рассады на заранее подготовленное поле. Согласно цейлонской средневековой хронике «Бутсарана», «использование рисовой рассады, а также внесение органических удобрений на поля были весьма распространенным явлением» [цит. по: 166, с. 553]. Урожайность риса при использовании такого метода, несомненно, возрастала, и это, очевидно, давало возможность некоторым крестьянам продавать часть урожая.

Цейлонским крестьянам рассматриваемого периода были известны различные сорта риса. Как отмечает «Бутсарана», «один из сортов риса (хинати) был скороспелым и созревал за 3-4 месяца, для другого, наиболее распространенного сорта (мати) нужен был более длительный срок – от 6 до 7 месяцев» [цит. по: 166, с. 721]. Эти сорта риса, имевшие неодинаковый вегетационный период, по-видимому, использовались цейлонскими крестьянами в зависимости от времени наступления муссона или когда в результате погибшего от засухи урожая или каких-либо других причин поле нужно было засевать вторично.

Подготовка участка под посев или посадку риса производилась каждой крестьянской семьей в отдельности. Этим занимались мужчины. Для выполнения работ, которые необходимо было проводить в сжатые сроки (посадка рассады, уборка урожая, молотьба), широко использовалась взаимопомощь. В этих случаях работы на участках отдельных крестьян производились в порядке очередности, и кооперация труда, на наш взгляд, способствовала повышению производительности труда.

Во время уборки урожая главным видом сельскохозяйственного орудия был серп – декати (докатта). Обмолот риса иногда производился просто палками, но нередко для этой цели использовался и крупный рогатый скот. В последнем случае процесс обмолота заключался в том, что по хорошо утрамбованному току по кругу водили одну или несколько пар быков, а на самой площадке расстилались рисовые снопы. Посадкой рассады, сбором урожая и рушением риса занимались женщины, просеиванием зерна – мужчины [см. 127а, с. 198; 144, с. 194].

Таким образом, несмотря на простоту орудий труда цейлонских крестьян, агротехника возделывания риса, впитавшая в себя опыт многих поколений земледельцев, была отнюдь не примитивной, как это иногда пытаются представить некоторые западные исследователи. Она не только целиком соответствовала достигнутому к тому времени уровню развития производительных сил, но и была хорошо приспособлена к местным условиям, давала возможность снимать по два урожая в год и обеспечивать свои семьи основными продуктами питания.

***

Цейлонские источники и литература дают основание полагать, что в средневековом Цейлоне незадолго до прихода европейских колонизаторов существовало несколько форм землевладения, связанных с различными видами земельной собственности.

Одной из наиболее распространенных форм земельной собственности, видимо, являлась государственная собственность. Формально собственником всей земли был король, но фактически его власть распространялась далеко не на все земли, а только на ту часть их, которая считалась казенной (или королевской).

В собственности государства прежде всего находились все необрабатываемые земли, называвшиеся ратмахара. Они включали в себя леса, пустоши, заповедники и т. д. [см. 140, с. 3-5; 233а, т. 2, с. 323]. В тех случаях, когда на этих землях создавались новые деревни, право собственности, очевидно, давало возможность правителям средневековых государств Цейлона требовать с крестьян выплаты установленных налогов и выполнения различного рода феодальных повинностей.

В государственную собственность входили также значительная часть обрабатываемых казенных (королевских) земель (габадагам) [см. 112, с. 106, 117-119; 140, с. 24; 166, с. 741 – 742; 76, с. 23] и личные (домениальные) земли правителей феодальных государств. Последние обозначались термином «ратнинда», но выделить их из общего фонда казенных земель, по существу, не удается. Обрабатываемые казенные земли были разбросаны по всей стране, и весьма значительный по площади клин пахотной земли, носивший название муттетту, имелся почти во всех деревнях [см. 112, с. 101; 140, с. 8-30; 233, т. I, с. 323; 234, с. 26, 183, 209]. В низменной части этого клина обычно выращивался рис, возвышенная часть использовалась для огородных и бахчевых культур. Судя по данным «Чулавамсы», на участке муттетту нередко культивировалась кокосовая пальма [см. 11, т. 2, с. 209]. В отдельных районах Цейлона, там, где позволяли природно-климатические условия, на этом участке росла арековая пальма [см. 112, с. 119].

Обработка участка муттетту была феодальной повинностью крестьян, проживавших в королевских деревнях. Урожай, собранный крестьянами с этого участка, присваивался государством в форме ренты-налога, за сбор которой отвечал специальный чиновник королевской администрации (гамарала). В его распоряжении были склад-зернохранилище и небольшой штат служащих [140, с. 2; 215а, с. 50-52].

Имеющиеся в нашем распоряжении источники не дают возможности определить абсолютные размеры обрабатываемых казенных земель. Однако есть основания полагать, что их удельный вес в общем фонде обрабатываемых казенных земель был весьма значительным. По данным современного цейлонского историка Т. Абеясингхе, во многих провинциях на долю казенных земель приходилась примерно треть всех обрабатываемых земель, и, как правило, они были самыми плодородными [112, с. 111]. Следует лишь заметить, что общая площадь обрабатываемых казенных земель не была постоянной. Иногда она, видимо, значительно расширялась за счет выморочного имущества феодалов, в отдельные периоды – уменьшалась, так как нередко целые деревни из этого фонда выделялись правителями феодальных государств в качестве дара своим приближенным или буддийским и индуистским храмам.

Какая-то часть продуктов земледелия, собиравшихся с участков муттетту, предназначалась для обеспечения продуктами питания королевской семьи и ее многочисленной челяди, но, по-видимому, основная часть их поступала на королевские склады и оттуда поставлялась для населения, которое обязано было бесплатно выполнять различного рода общественные работы.

Во время длительных междоусобных войн продовольственные запасы на королевских складах, вероятно, использовались и как провиант для армии.

Помимо сбора ренты-налога с обрабатываемых королевских земель правители феодальных государств на Цейлоне в рассматриваемый нами период имели известные права сюзерена и на остальную территорию страны. Это право обычно реализовывалось в самых различных формах: в форме дани с вассальных феодалов (в виде подарков к Новому году и с каждым новым назначением на должность), налога на наследство феодалов (марала) (22) или каких-либо других налогов с горожан [подробнее об этом см. 140, с. 44-59; 141, с. 181].

———————————————————————–

(22) В эпоху средневековья и в рассматриваемый нами период этот налог, видимо, играл немаловажную роль в восполнении казны, поскольку после смерти феодала в пользу короля отходила треть имущества умершего [12, т. 3, с. 281-282], а если не было прямых наследников – все имущество [НО, с. 51].

———————————————————————–

Находим, однако, данные, свидетельствующие о том, что некоторые из этих налогов имели не столько экономическое, сколько символическое значение – как знак признания верховной власти короля [140, с. 59].

Наряду с государственной земельной собственностью в рассматриваемый нами период на Цейлоне существовали различные виды частного феодального владения. Наибольшую полноту прав собственности имели феодалы, владевшие землями, которые в виде дара были получены ими от правителей феодальных государств. В XIV-XV вв. эти земли назывались правени [см. 12, т. 5, с. 434, 453 ] (23); ими награждались приближенные ко двору феодалы за долголетнюю безупречную (военную или административную) службу, за преданность или какую-либо личную услугу правителю, за храбрость, проявленную на поле битвы, и т. д.

———————————————————————–

(23) В более ранний исторический период, примерно до XII в., такие земли обозначались термином «памуну» [12, т. 1, с. 18-19, 119, 250; т. 5, с. 208].

———————————————————————–

Данные эпиграфики позволяют нам утверждать, что такие же земли получали придворные художники, лекари, скульпторы, изваявшие статую Будды или самого правителя, и т. п. [12, т. 2, с. 133, 141, 174; т. 5, с. 208].

По данным современного цейлонского ученого М. Арияпалы, специалиста по средневековой истории Цейлона, земли правени дарились королем обычно на всю жизнь и могли быть завещаны, заложены, переданы по наследству и даже отчуждены [121а, с. 138, 140]. Подобной точки зрения придерживается и английский историк X. Кодрингтон [140, с. 3]. Современный цейлонский историк К. Р. де Силва приводит данные, свидетельствующие о том, что земли правени, в свою очередь, подразделялись на несколько видов [233а, т. 2, с. 328].

Право собственности на подаренные королем земли, как правило, фиксировалось в соответствующей грамоте. В более ранний исторический период – примерно до XIII в. – такие грамоты иногда высекались на камне [12, т. 1, с. 54], но чаще всего они, очевидно, писались на листьях пальмы-талипот и были потому весьма недолговечны (листья съедали термиты или мыши). В рассматриваемый нами период эти грамоты, называвшиеся саннаса, уже писались на медных табличках, реже – высекались на каменной стеле [12, т. 1, с. 54, 133, т. 2, с. 133].

Как уже отмечалось, сами феодалы не вели хозяйства в деревнях, подаренных им правителями феодальных государств. Так же как и на королевских (казенных) землях, во многих деревнях, принадлежавших феодалам, имелся особый клин пахотной земли – муттетту, продукция с которого целиком (или частично) в форме феодальной ренты присваивалась владельцем деревни (24).

———————————————————————–

(24) По мнению современного цейлонского историка Д. Виджаявардана, «права владельцев тех деревень, где имелся казенный клин пахотной земли – муттетту, были точно определены и они не могли взять и горсти земли с участков, принадлежавших отдельным крестьянам» [249, с. 110].

———————————————————————–

Наряду с правом сбора в свою пользу установленной ренты в дарственных грамотах нередко указывались также иммунные права землевладельца, освобождавшие его от тех или иных налогов и сборов, а иногда и запрещавшие чиновникам фиска входить в данную деревню [12, т. 1, с. 51, 161, 189, 256, т. 2, с. 5, т. 5, с. 63, 340, 352-353, 453].

Что касается отчуждения земель правени, то здесь мы не располагаем достаточными сведениями, что в значительной мере объясняется характером источников, на основе которых невозможно, например, составить представление о ценах на землю. Теоретически эти земли, очевидно, могли отчуждаться, и отдельные факты продажи земли имели место [12, т. 5, с. 208], но из-за слабого развития товарно-денежных отношений в деревне такие случаи, по нашему мнению, наблюдались чрезвычайно редко, на что обращают внимание как цейлонские, так и западные исследователи [см. 121а, с. 38; 140, с. 28].

Другим видом феодального землевладения являлись земли, которые были пожалованы отдельным феодалам за так называемую личную (административную или военную. – Л. И.) службу. Согласно исследованию X. Кодрингтона, на Цейлоне в рассматриваемый период имелось несколько видов таких служебных пожалований. Одно из них называлось бадаведилла, другое – ниндагам [140, с. 7-9, 19, 26]. Существенную разницу между ними, на основе имеющихся в нашем распоряжении данных, установить не удается. Можно, однако, предположить, что служебное пожалование бадаведилла предоставлялось феодалам за различного рода административную службу, тогда как ниндагам – за военную службу или почетную службу телохранителей. С этих земель феодалы либо вовсе не платили казне никаких налогов, либо должны были вносить чисто номинальную плату – 5 ларин или 40 листьев бетельной пальмы в год в знак признания королевской власти [140, с. 7, 20, 26].

В отличие от земель правени право собственности феодалов на описанные выше служебные пожалования было более ограниченным. Эти земли не могли быть ни заложены, ни отчуждены. Они находились в собственности феодалов лишь до тех пор, пока последние исправно несли службу. После, смерти феодалов или когда последние по той или иной причине оказывались не в состоянии нести службу, земля чаще всего передавалась одному из наследников феодала, а если таковых не было, она переходила в фонд казенных земель и затем передавалась другому феодалу [233а, т. 2, с. 321].

Однако существовал ли в действительности закон, предусматривавший передачу этих земель по наследству, сказать трудно. Вопрос этот еще окончательно не выяснен, и среди цейлонских ученых по этому поводу имеются различные точки зрения [см. 121а, с. 138]. Важно лишь отметить, что служебные пожалования, по-видимому, являлись наиболее распространенной формой землевладения; на их долю приходилось примерно половина или более общей площади обрабатываемых земель [112, с. 103-104; 233а, т. 2, с. 340; 140, с. 59].

К особой категории феодальной собственности относились монастырские земли, которые в различное время были подарены монастырям правителями сингальских и тамильских государств, а также крупными феодалами [12, т. 2, с. 48-49, 62- 69]. Земли, подаренные буддийской сангхе, назывались вихарагам. Монастырские земли индуистских монастырей в источниках и литературе называются девалагам. Эти земли, по существу, представляли собой привилегированную земельную собственность, они освобождались от всех видов налогообложения (см. 12, т. 5, с. 352-353], и, следовательно, весь прибавочный продукт, производимый крестьянами, обрабатывавшими эти земли, в форме феодальной (отработочной или натуральной) ренты присваивался представителями буддийскою или индуистского духовенства, хотя формально монахи на Цейлоне, так же как и в других странах Юго-Восточной Азии [77а, с. 14-16], давали обет нищенства и были обязаны жить на подаяние. Монастырям принадлежали огромные богатства, и наряду с феодалами они участвовали в непосредственной эксплуатации цейлонского крестьянства. Что касается освобождения монастырей от налогов, это объяснялось стремлением правителей средневековых государств Цейлона укрепить свою политическую власть, поскольку прочность этой власти в значительной степени зависела от поддержки представителей господствовавших религий.

Особенностью этой категории феодальной собственности являлось то, что право монастырей на эти земли считалось неприкосновенным, эти земли не могли быть ни заложены, ни отчуждены [11, т. 1, с. 113], хотя исключения из этого правила, разумеется, могли иметь место. Отдельные факты отчуждения монастырских земель подтверждаются цейлонской хроникой «Чулавамса» [11, т. 1, 230], а также исследованиями цейлонских и английских ученых [233а, т. 1, с. 150-151; 141, с. 174].

Имеющиеся в нашем распоряжении источники, к сожалению, не дают возможности определить абсолютную и относительную площадь монастырских (храмовых) земель, но совершенно очевидно, что она была весьма значительной. Достаточно сказать, что только буддийским храмам и монастырям принадлежало свыше 1 тыс. (точнее, 1063) деревень [34, с. 162]. Это дает основание предполагать, что буддийская и индуистская церковь на Цейлоне в рассматриваемый период являлась не только крупной политической, но и экономической силой.

Рассмотренные выше формы феодальной земельной собственности позволяют утверждать, что основное средство производства – земля в доколониальном Цейлоне находилась в руках цейлонских и тамильских феодалов. Это монопольное право собственности на землю являлось экономической основой эксплуатации правящим классом непосредственных производителей- крестьян и ремесленников. Последним предоставлялось право владения землей только при условии выполнения различных повинностей в пользу государства или отдельных феодалов.

В условиях преобладания государственной собственности эксплуатация цейлонского крестьянства в XIII-XV вв. осуществлялась главным образом путем присвоения феодальным государством ренты-налога. По мере разложения государственной собственности рента-налог все более расчленялась на ренту, которая присваивалась феодалами, и земельный налог, взимавшийся чиновниками в пользу феодального государства. Можно предположить, что, так же как и в других странах Южной и Юго-Восточной Азии, преобладающей формой феодальной ренты в рассматриваемый период являлась натуральная, хотя в отдельных местах, особенно на казенных землях, по-видимому, сохранялась отработочная рента. Достаточно полное представление о налоговой эксплуатации цейлонского крестьянства в XIII-XV в.в. составить очень трудно, так как данные об этом чрезвычайно скудны.

Согласно цейлонской эпиграфике, налогом облагались прежде всего земли под рисом. С этих земель непосредственные производители были обязаны отдавать государству в форме налога (феодалам-землевладельцам в форме земельной ренты) десятую часть валовой продукции [12, т. 1, с. 240]. Такой же налог был установлен и с земель, засаженных плодовыми культурами [12, т. 1, с. 120]. Обложению налогом подлежали также и земли чена, на которых крестьяне выращивали различные овощные и бахчевые культуры [12, т. 2, с. 9, 127, т. 4, с. 209].

Следует, однако, заметить, что единой ставки земельного налога не было. Размер его в значительной степени зависел от воли правителей цейлонских феодальных государств и от реальной власти феодалов над крестьянами. В отдельные периоды средневековой истории Цейлона налоговое обложение крестьян увеличивалось. Согласно данным, приводимым цейлонскими историками, размер земельного налога иногда повышался до шестой части валовой продукции и, так же как в Индии, являлся основным источником доходов правителей цейлонских феодальных государств [166, с. 547, 741]. Вместе с тем нельзя не признать, что в целом уровень налогообложения цейлонского крестьянства по сравнению с другими странами Южной и Юго-Восточной Азии, видимо, был несколько ниже [77, с. 246-256; 85, с. 168, 252, 283, 326].

Но из этого отнюдь не следует, что степень эксплуатации цейлонского крестьянства была значительно слабее. Дело в том, что наряду со взиманием налога господствовавший класс феодалов Цейлона широко использовал и другие формы эксплуатации, одной из которых была уже упоминавшаяся нами трудовая повинность – раджакария (работа на короля.- Л. И.). Виды этой повинности были чрезвычайно различны и в значительной степени зависели от принадлежности членов общества к той или иной касте (25).

———————————————————————-

(25) Подробное рассмотрение кастовой системы на Цейлоне выходит за рамки настоящей работы. По подсчетам исследователей, на Цейлоне насчитывалось от 7 до 63 каст [подробнее об этом см. 58, с. 302; 89, с. 182-226; 125, С. 63-77; 126, с. 78; 144, с. 21-27, 61-64, 190-193; 157, с. 298, 303; 166. с 561; 176, с. 23; 228, с. 68-82; 256, с. 78-111].

———————————————————————–

Для большинства сингальских крестьян, входивших в высшую касту – земледельцев (говийо, или гояванса), круг феодальных повинностей, связанных с выполнением раджакарии, был весьма неопределенным, и поэтому они могли привлекаться на самые различные работы. Для более низких – ремесленных – каст раджакария была связана с характером труда той касты, к которой они принадлежали. От несения трудовой повинности освобождались только монахи.

Раджакария прежде всего была формой прикрепления крестьян и ремесленников к земле, так как за право владения своим участком они были обязаны нести установленные повинности. Даже если тот или иной участок отчуждался или дарился, к новому владельцу «переходили» те повинности, которые были установлены за пользование данным участком [195, с. 66; 215а, с. 44].

Кроме того, имея силу закона, раджакария давала право классу феодалов мобилизовать крестьян на выполнение самых различных работ в интересах государства в целом. К таким работам, в частности, относились расчистка джунглей и прокладка дорог, строительство ирригационных сооружений, строительство и ремонт административных зданий, храмов, дворцов, участие в отлове слонов, добыча соли и т. д.

Мобилизация на выполнение этих работ осуществлялась методами внеэкономического принуждения. Отказ от выполнения раджакарии рассматривался как тягчайшее преступление и жестоко карался. Видимо, поэтому случаев отказа от раджакарии, по существу, не было или они наблюдались исключительно редко.

Для крестьян, обрабатывавших участок на храмовых землях, раджакария нередко принимала форму участия в религиозных церемониях. Для многих ремесленников она означала поставку определенного количества изделий собственного производства. На землях феодалов, подаренных королем, раджакария использовалась феодалами в своих личных интересах и нередко принимала форму выполнения личной службы, включая ношение паланкинов.

Важно заметить, что во время выполнения феодальных повинностей крестьяне и ремесленники в соответствии с традицией никакого денежного вознаграждения не получали и обязаны были обеспечивать себя всеми необходимыми продуктами питания. Но в тех случаях, когда для выполнения раджакарии приходилось уходить из деревни на весьма значительное расстояние, обеспечение питанием (обычно в форме традиционного национального блюда) брало на себя государство. После завершения крупных работ правители феодальных государств иногда раздавали участникам строительства в форме вознаграждения определенное количество риса, ткани, рабочий скот, реже – небольшую денежную сумму.

Продолжительность работ, связанных с выполнением раджакарии, не была твердо установлена. Это в значительной степени зависело от воли правителей феодальных государств и нередко от характера самих работ. По данным цейлонских исследователей, она обычно колебалась от двух недель до трех месяцев, что в значительной степени, очевидно, было обусловлено сроками между окончанием предыдущего и началом нового сезона сельскохозяйственных работ [140, с. 20; 144, с. 56; 215а, с. 188-190; 233, с. 300].

Тяжесть феодальной эксплуатации цейлонского крестьянства в XIII-XV вв. усиливалась из-за поборов, обычно принимавших форму штрафов. Упоминания о штрафах встречаются в цейлонской эпиграфике очень часто [12, т. 1, с. 54, 106; 250, т. 2, с. 14, 130, 133, 137], но по какому поводу и в каких размерах они взимались, источники не указывают.

Следует иметь в виду также, что крестьяне «расплачивались» частью урожая не только за пользование землей или при внесении штрафа: определенную часть урожая им приходилось отдавать общинным слугам – прачке, цирюльнику, астрологу и т. п., монахам в виде традиционных подношений и торговцам-ростовщикам в счет оплаты взятых долгов [166, с. 722]. В результате многие крестьяне, видимо, оказывались в очень тяжелом положении. В какой-то мере об этом можно судить по данным «Чулавамсы», где образно отмечается, что, «подобно тому как пресс выжимает сок из сахарного тростника, так налоги выжимали из крестьян все соки» [11, т. 1, с. 229].

На тяжелое положение цейлонских крестьян в эпоху средневековья указывает и другая хроника – «Пуджавалия». «Проработав всю жизнь, – говорится в ней, – к старости крестьянин вынужден был нищенствовать» [цит. по: 166, с. 722]. Возможно, здесь есть известное преувеличение, поскольку среди нищих, очевидно, были не только бывшие крестьяне, но и представители других слоев, в том числе и те, кто принадлежал к низшим кастам. Тем не менее определенная доля истины в этой цитате, как нам кажется, есть. Такое мнение сложилось у нас на основе данных цейлонской эпиграфики, часто упоминающей о скитании нищих, о домах-ночлежках, где они, видимо, могли получить временный приют и пищу [12, т. 2, с. 120, 123, 127, 130, 133, 137].

По-видимому, исходя из своих интересов, отдельные правители феодальных государств, пытаясь не допустить народных волнений, иногда снижали земельный налог или отменяли его на несколько лет. При этом они руководствовались и чисто экономическими соображениями, поскольку чрезмерное налогообложение могло иметь своим следствием не только разорение крестьянства, но и ухудшение состояния сельскохозяйственного производства в целом, а это, в свою очередь, создавало трудности в обеспечении продуктами питания населения городов и армии. О фактах отмены земельного налога на пять лет и последующего продления срока отмены еще на один год свидетельствуют многочисленные данные цейлонской эпиграфики (12, т. 1, с. 132-133, т. 2, с. 81, 83, 116, 117, 174].

По-видимому, с целью создания известного стимула для расширения площади обрабатываемых земель под зерновыми и плодовыми культурами цейлонскими правителями в XII в. был отменен и земельный налог, взимавшийся с земель чена. Отмена этого налога, вне сомнения затрагивавшего интересы основной массы крестьянства, очевидно, явилась событием чрезвычайной важности, и не случайно этот факт был одновременно зафиксирован различными эпиграфическими источниками [12, т. 2, с. 81,90, 117, 133, 142, I 47].

Все это дает основание полагать, что наряду с внеэкономическим принуждением налоговая система была важным экономическим инструментом в руках правителей средневековых государств Цейлона, с помощью которого они стремились стимулировать производство отдельных видов сельскохозяйственной продукции.

***

Утвердившись на значительной территории острова, португальцы превратили все казенные земли, ранее находившиеся в собственности правителей местных феодальных государств, включая домениальные королевские земли, а также леса, пустоши и все другие необрабатываемые земли, в собственность колониальных властей. Эти земли стали раздаваться «в кормление» чиновникам португальской (гражданской и военной) администрации. «Процесс перехода этих земель в собственность чиновников португальской администрации, – пишет Т. Абеясингхе, – начался еще в конце первой половины XVI в., но заметно усилился к концу XVI – началу XVII в.» [112. с. 103].

Для раздачи бывших казенных земель португальские власти создали специальную комиссию, состоявшую из представителей военных властей, католической церкви и департамента финансов. Эта комиссия разработала основные принципы, которые легли в основу земельной политики португальцев. В соответствии с этими принципами в первую очередь землю получали португальцы, находившиеся на военной службе, затем была очередь цейлонских феодалов, принявших христианство и проявивших лояльность к новым властям; оставшаяся земля распределялась между местными чиновниками, служащими в военных и гражданских организациях португальских властей [1,12, с. 106-107].

Учитывая сложившуюся на Цейлоне традицию, португальские власти распределяли захваченные земли в виде пожалований португальским и местным чиновникам в соответствии с занимаемой должностью. В результате наиболее крупными землевладельцами на острове на рубеже XVI-XVII вв. стали высшие чиновники португальской колониальной администрации, которые помимо установленного жалованья получали теперь значительные доходы от реализации товарной продукции, поставлявшейся им цейлонскими крестьянами, проживавшими на «их» землях.

Наибольшее число деревень получили высшие чины португальской армии. По данным Т. Абеясингхе, высший чиновник португальских колониальных властей – капитан-жерал – получал на правах собственности 20 самых лучших деревень, чиновники рангом пониже – по 5-10 деревень [112, с. ПО]. Согласно исследованию П. Пириса, самые низшие чины португальской администрации, включая португальских солдат, как правило, имели одну (реже две) деревни [211, т. 2, с. 44].

Эта политика раздачи земель использовалась колониальными властями и в целях привлечения из метрополии новых колонистов, новых солдат в армию. Кроме того, необходимо было удержать на острове солдат, отслуживших установленный срок в армии [112, с. 105].

В результате перечисленных мероприятий в XVI-XVII вв. произошли существенные изменения в формах феодального землевладения. Прежде всего это касалось земельной собственности, принадлежавшей буддийским и индуистским храмам и монастырям. Воспользовавшись тем, что в ходе многочисленных военных экспедиций значительная часть храмов была разрушена и принадлежавшие им земли оказались заброшенными, представители католической церкви, входившие в комиссию по распределению земель, добились того, что часть бывших храмовых земель досталась им и все доходы с этих земель, как и в более ранний период без какого-либо налогообложения, стали поступать непосредственно в казну католической церкви [см. 112, с. 107].

Экономическое положение католической церкви еще более упрочилось в результате того, что в XVI – начале XVII в., во время междоусобных войн цейлонских феодалов, некоторые правители феодальных государств острова в знак признания за оказанную португальскими властями военную помощь предоставили католической церкви в виде дара значительные площади плодородных земель [см. 112, с 127].

В начале XVII в. в земельной политике португальских властей на Цейлоне наметился новый этап. Поскольку для ведения бесконечных войн с правителями Кандийского государства требовалось все больше и больше солдат, оружия и продовольствия, колониальные власти решили прибегнуть к более широкому использованию налоговой системы. Однако первые же попытки ввести новые налоги и повысить ставки существовавших ранее встретили такое яростное сопротивление различных слоев населения, поднявшегося в ряде мест на вооруженную борьбу, что властям пришлось отказаться от нововведений.

Этот провал колонизаторов в значительной мере объясняется тем, что на Цейлоне в рассматриваемый период не было единой налоговой системы. Ставки земельного налога и феодальной ренты были обусловлены не законами, а традицией, и поэтому в каждой провинции, области и даже районе они сильно отличались. По мнению X. Кодрингтона, изучавшего проблему землевладения на Цейлоне, для определения ставок налогов и других обязательств владельцев земли перед государством или отдельными феодалами «необходимо было знать историю чуть ли не каждого надела в отдельности» [140, с. 60]. Поэтому вскоре после первых неудач португальцы решили установить, какие именно налоги и повинности традиционно существовали на острове.

С этой целью в начале XVII в. португальцы приступили к проведению первой на Цейлоне земельной переписи, или кадастрации (по-португальски томбо). Она была начата в 1613 г. и продолжалась два года [112, с. 132-133]. В ней принимали участие почти все чиновники португальской и местной администрации. В основу переписи были положены письменные документы (саннаса), удостоверявшие право земельной собственности отдельных феодалов, деревенские кадастры (лекам мити), в которых были зарегистрированы права отдельных крестьян, и просто устные показания крестьян, если их права до этого нигде не были зарегистрированы. Регистрировались также и различного рода повинности крестьян, которые они должны были нести в пользу правителей феодальных государств.

Во время проведения кадастрации земель, по данным П. Пириса, в общей сложности было обследовано несколько тысяч деревень [211, т. 2, с. 34, 53].

Собранный в ходе переписи огромный материал о формах землевладения, как явствует из работ цейлонских историков, был изложен в четырех толстых томах, которые были направлены португальскому королю в Лиссабон для принятия соответствующего решения [112, с. 133].

К сожалению, ни один из этих томов не был опубликован, а из указанных нами четырех томов к настоящему времени в архивах центральной библиотеки Лиссабона, видимо, сохранились только второй и третий, а о двух других ничего не известно, и, по мнению цейлонских ученых, их следует считать окончательно утерянными, поскольку оригиналы этих переписей, как предполагают, были сожжены во время вооруженной борьбы с голландскими колонизаторами. Тем не менее не подлежит сомнению, что проведенная кадастрация земель не только облегчила португальцам взимание установленных налогов, но и дала им возможность еще более укрепить свои политические и экономические позиции на Цейлоне.

Одним из важных результатов переписи было то, что португальцам удалось значительно увеличить численность колониальной армии, поскольку вскоре после ее проведения местных феодалов и других землевладельцев, владевших землей на основе несения «личной службы», обязали поставлять в армию рекрутов, число которых устанавливалось в зависимости от размера дохода, записанного в томбо. По данным цейлонских исследователей, изучавших португальский период истории Цейлона, владельцы земель, имевшие годовой доход в 50 шерафим, обязаны были поставлять одного солдата, вооруженного мушкетом; более крупные землевладельцы, имевшие доход от 50 до 100 шерафим – двух солдат: одного – вооруженного мушкетом, другого – луком и стрелами; самые крупные землевладельцы – двух солдат с каждых 100 шерафим дохода. Мелкие землевладельцы, доходы которых не превышали 50 шерафим, поставляли одного солдата, вооруженного копьем, и только самые мелкие землевладельцы, имевшие доход до 10 шерафим, освобождались вообще от этой повинности [112, с. 122-123; 211, т. 2, с. 43].

«Наряду с самыми мелкими землевладельцами от обязательства поставки установленного числа рекрутов в колониальную армию освобождались и некоторые другие категории землевладельцев, в частности буддийские и индуистские храмы и монастыри, католическая церковь, а также целый ряд мелких землевладельцев, предоставлявших колониальным властям особо ценные товары или услуги. К ним, в частности, относились сборщики корицы, слоноловы, носильщики паланкинов высокопоставленных чиновников, некоторые категории ремесленников, например кузнецы, изготовлявшие оружие, мусульманские купцы, занимавшиеся транспортировкой казенных грузов по суше, а также перевозчики казенных грузов по рекам [112, с. 124].

Следует, однако, признать, что общее число деревень, освобожденных от несения военной повинности, было невелико: по оценке Т. Абеясингхе, примерно 12% общего числа деревень [112, с. 125]. Следовательно, подавляющее большинство землевладельцев обязано было поставлять в колониальную армию вооруженных солдат. Хотелось бы подчеркнуть, что эта повинность основной тяжестью ложилась на плечи народных масс-крестьян и ремесленников Цейлона, которые были вынуждены отрывать своих сыновей от традиционных занятий и направлять их в колониальную армию для защиты чуждых им интересов.

Проведенная перепись дала возможность португальцам шире использовать в своих целях существовавшую на Цейлоне систему принудительного труда – раджакарию. Этот, по существу, ничем не оплачиваемый труд стал широко использоваться ими на строительстве факторий, крепостей, административных зданий и т. д. При этом круг повинностей, которые должны были нести отдельные категории крестьян, был значительно расширен. По данным П. Пириса, впервые в истории Цейлона наиболее многочисленной касте земледельцев (говийо, или гояванса) португальцы на основе раджакарии вменили в обязанность выполнять такую повинность, как переноска казенных грузов [211, т. 2, с. 48, 50], что резко противоречило существовавшим обычаям и традициям.

Кадастрация юридически закрепила осуществленную в ходе колониальной экспансии частичную экспроприацию храмовых земель, ранее принадлежавших буддийским и индуистским монастырям. Эти земли, как уже отмечалось, перешли в собственность католической церкви, в результате чего ее доходы, по данным П. Пириса, возросли примерно на 70 тыс. крузадо (26) в год [211, т. 2, с. 37]. Следовательно, экономические позиции католической церкви на Цейлоне в эпоху португальского господства значительно окрепли, и она сделалась важным орудием в проведении политики, направленной на укрепление колониального господства.

———————————————————————–

(26) Крузадо – монета португальской чеканки, равная 400 реалам.

———————————————————————–

Другое крупное изменение в земельно-налоговой политике португальских властей было связано с установлением налогов на бывшие королевские земли (габадагам). Как уже отмечалось, часть этих земель с завоеванием Цейлона перешла во владение португальских – военных и гражданских – чиновников. Эти новые владельцы, не считаясь с установленными традициями и обычаями, стали рассматривать полученные участки как свою частную собственность и, несмотря на протесты местных властей, отказывались от уплаты в казну земельного налога. Многие чиновники начали сдавать свои земли в аренду цейлонским и тамильским крестьянам, требуя за это половины собранного урожая – риса, плодов арековой пальмы, перца и т. п., а в отдельных случаях, видимо, забирая у них даже весь урожай [234, с. 36]. Реализуя эту продукцию через торговцев-посредников, многие из них нажили на этом немалое богатство.

Вскоре после проведенной кадастрации земель, испытывая большие затруднения в обеспечении армии провиантом, португальские власти приняли указ, согласно которому владельцы земель габадагам обязывались выплачивать в казну земельный налог в размере 12% записанного в томбо дохода [112, с. 119]. В соответствии с указом выплата этого налога должна была осуществляться в денежной форме. Однако из-за трудностей, с которыми пришлось столкнуться колониальным властям при сборе этого налога, указ был несколько изменен, и в соответствии с принятыми поправками начиная с 20-х годов XVII в. налог разрешалось выплачивать в натуральной форме, но при одном условии: значительная часть его должна была вноситься теми видами продукции, которые интересовали португальцев.

Согласно многочисленным данным цейлонских и английских исследователей, в течение всей первой половины XVII в. владельцы земель габадагам от одной до двух третей обшей суммы земельного налога (в зависимости от природно-географических условий и местоположения самой деревни) выплачивали перцем и другими экспортными товарами по установленным ценам, а остальную часть – деньгами [112, с. 123; 140, с. 46; 211, т. 2, с. 43; 234, с. 36].

От принятия этого закона прежде всего выиграли колониальные власти. Помимо увеличения поступлений в казну им удалось еще добиться того, что цейлонские крестьяне стали постепенно ориентироваться на производство нужных колонизаторам экспортных продуктов, приносивших последним баснословные прибыли. Можно предположить, что этот закон оказал определенное воздействие и на внутренние процессы, происходившие в цейлонской сельской общине, но для доказательства этого тезиса необходимы дополнительные исходные данные, которыми мы не располагаем.

О политике португальских колониальных властей в других отраслях сельскохозяйственного производства источники не дают сведений. Имеются, однако, основания предполагать, что животноводство было весьма развитой отраслью сельскохозяйственного производства. Некоторое представление об уровне его развития можно составить на основании данных Рибейру. «Продовольствия здесь, – писал он, – очень много. На базаре можно купить быка, буйвола, козу, овцу, свинью… Много продается и мяса диких животных. За 2 реала можно купить два десятка кур или большой кусок животного масла весом в 7 канадо (27)» [56, с. 61].

———————————————————————–

(27) Канадо (видимо, искаженное кэнди) – цейлонская мера веса.

———————————————————————–

Таким образом, анализ земельно-налоговой политики португальских властей на Цейлоне дает основание считать, что она служила экономическим инструментом для укрепления колониального господства.

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

1.6 Использование традиционных ремесел и промыслов колонизаторами

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

В советской исторической литературе нет сведений о традиционных ремеслах и промыслах на Цейлоне в XVI-XVII вв. Нет ни одной монографии или статьи об этих видах производства и в западной литературе. Поэтому изучение этой и смежных тем (кастовый строй, сельская община, внутренняя и внешняя торговля, феодальный город), без которых невозможно уяснить многие вопросы ремесленного производства и промыслов, связано с немалыми трудностями.

Автор не стремился рассмотреть весь комплекс проблем названной темы; задача состояла в том, чтобы показать виды традиционных ремесел и промыслов, существовавших на Цейлоне в доколониальный период, и наметить основное направление экономической политики колониальных властей в этих отраслях производства.

Средневековые цейлонские источники, относящиеся к доколониальной эпохе, также содержат мало сведений о ремеслах и промыслах. На основании этих источников можно составить представление о них лишь в самой общей форме. Очень важные данные о ремесле есть в хронике «Чулавамса», где перечисляются профессии ремесленников – кузнецы, плотники, каменщики, штукатуры, маляры, гончары, золотых дел мастера, чеканщики по бронзе [см. 11, т. 1, с. 278]. Эти же профессии приводит и другая цейлонская хроника – «Пуджавалия» 1см. 166, с. 721].

Некоторое представление можно составить и об орудиях труда и инструментах, которыми пользовались цейлонские ремесленники того времени. Согласно «Чулавамсе», у кузнецов такими инструментами были наковальня, молотки различных размеров и форм, кувалды, щипцы, клещи, кузнечные мехи; устроителей – топоры, пилы, ножи, железные клинья для расщепления бревен и разбивания каменных глыб и т. д. [11, т. 2, с. 190].

Одним из наиболее распространенных видов ремесла, очевидно, являлось кузнечное дело. По данным цейлонских исследователей, местные кузнецы могли изготовлять самые различные виды сельскохозяйственных орудий (мотыги, серпы, своеобразные косы), а также толкушки для размельчения бетельевых орехов, стрекала, которыми пользовались погонщики слонов, хирургические инструменты, приспособления для крепления паланкинов, разнообразные виды железоскобяных изделий и т. д.

Во время войны по указу правителей феодальных государств кузнецы переходили на производство оружия. Имеются данные, что оружие было высокого качества, так как искусством закалки железа цейлонские кузнецы владели с древнейших времен [112, с. 16; 144, с. 190-200; 245, т. 1, с. 457]. Оружие, изготовленное цейлонскими кузнецами, видимо, превосходило по своему качеству даже то, которое иногда ввозилось из других стран. Недаром правители средневековых государств Цейлона предпочитали пользоваться оружием, изготовленным местными кузнецами, так как «считали его более надежным» [цит. по: 165, с. 560].

Другим весьма распространенным видом ремесла в рассматриваемый период, очевидно, являлось гончарное дело, так как глины хорошего качества встречались в самых различных частях острова. По данным цейлонских исследователей, местные гончары наряду с домашней посудой изготавливали черепицу различной формы, использовавшуюся при покрытии крыш дворцов, храмов, монастырей и административных зданий [144, с. 218].

О прядильно-ткацком ремесле средневековые цейлонские источники сведений не содержат. Как отмечалось, крестьяне занимались ткачеством (для удовлетворения своих потребностей в одежде), и, думается, это ремесло существовало в виде «домашней промышленности». По свидетельству Марко Поло, «мужчины и женщины здесь ходят почти голыми, одежда их в большинстве случаев состоит из простой набедренной повязки» [55, с. 335; 219, с. 82]. Что же касается цейлонских феодалов, их потребности в хлопчатобумажных и шелковых тканях, очевидно, удовлетворялись за счет импорта из Южной Индии и Китая.

По данным современного историка К. Николаса, специально изучавшего проблему занятости в средневековых государствах Цейлона, наряду с указанными выше профессиями существовал ряд других, в частности профессия золотых дел мастера, чеканщика по бронзе, ремесленника, занимавшегося изготовлением сахара [1986, с. 69-80].

Таким образом, имеются основания полагать, что в рассматриваемый нами период ремесленники представляли значительную по численности прослойку феодального общества. Процесс отделения ремесла от земледелия, начавшийся, очевидно, в более раннюю историческую эпоху, еще не был завершен. Отдельные виды ремесел, особенно ткачество, изготовление сельскохозяйственных орудий, гончарное производство и некоторые другие, продолжали выступать как «домашняя промышленность». Вместе с тем в крупных городах существовали уже целые поселения ремесленников, специализировавшихся на производстве тех или иных товаров.

Основной формой организации ремесла как в городе, так и в деревне было индивидуальное хозяйство ремесленника, изготовлявшего в своей мастерской (или дома) то пли иное изделие. Как и крестьяне, ремесленники в определенной степени лично зависели от феодала, обязаны были участвовать в работах в пользу государства, связанных с выполнением феодальной повинности – раджакарии. О чрезвычайно широком привлечении ремесленников к строительным работам свидетельствуют самые различные источники [см. 11, т. 1, с. 32-33, 69, 278, т. 2, с. 82, 118-120, 277-278, 281; 12, т. 1, с. 51, т. 5, с. 476-478; 173а, т. 10, с. 83, т. 22, с. 362-363, т. 32, с. 26i].

Значительную часть произведенной продукции в виде феодальной ренты или ренты-налога ремесленники поставляли феодалам или государству.

Таким образом, из источников доколониальной эпохи в самых общих чертах известно о существовании на Цейлоне в XIII-XV в.в. различных ремесел, которые продолжали развиваться и в период португальского колониального господства. Их можно было бы условно разделить на две крупные категории: сельские и городские. С точки зрения организации производства эти категории имели свои особенности, и поэтому мы остановимся на каждой из них в отдельности.

В сельских районах острова некоторые ремесла существовали в виде производства на дому в хозяйствах отдельных крестьян. Кроме того, в любой цейлонской деревне были профессиональные ремесленники, работавшие на сельскую общину, которая обычно их содержала. По мнению Рибейру, «во многих цейлонских деревнях имеются свои гончары (горшечники), обеспечивающие глиняной посудой всех жителей деревни бесплатно; подобным же образом стиральщики белья (прачки) обеспечивают всех жителей деревни чистым бельем. Кузнецы также работают на всю деревню, причем тоже бесплатно, а кожевники (или сапожники) и цирюльники, принадлежащие очень низким кастам, на такой же основе обязаны предоставлять всем жителям деревни изделия своего ремесла или соответствующие услуги» [56, с. 28-29].

Эти данные, как нам кажется, уже не оставляют сомнений в том, что здесь в самых общих чертах описана структура сельской общины, с характерным для нее институтом общинных услуг, где земледелие и ремесло соединены воедино и где простое, нетоварное разделение труда осуществляется на основе продуктообмена, минуя товарно-денежные отношения. Основываясь на изучении других португальских источников, к тому же выводу пришел и П. Пирис. «Сельские кузнецы при португальцах, – писал он, – должны были изготовлять различные. сельскохозяйственные орудия, необходимые крестьянам, чем обеспечивали их этими орудиями на натуральной основе [211, т. 2, с. 212].

Португальские источники первой половины XVII в, позволяют утверждать, что, как и в более раннюю историческую эпоху все ремесленники Цейлона как в деревне, так и в городе принадлежали к той или иной касте. Так, по свидетельству Рибейру, наряду с кастой земледельцев на Цейлоне были различные ремесленные касты, в том числе касты кузнецов, гончаров, плотников, сапожников, дровосеков, золотых дел мастеров и т. д. [56, с. 28-31]. Отдельные ремесленники, по свидетельству того же автора, в зависимости от принадлежности к той или иной касте занимали неодинаковое социальное положение в обществе. «Лучше всего здесь (на Цейлоне.- Л. И.) тем, – писал он, – кто по своему рождению принадлежит к высшей касте, а если уж кто родился в низшей, то он навсегда в ней и останется» [56, с. 27]. По данным Т. Абеясингхе, специалиста по португальскому периоду истории Цейлона, руководство делами касты, наблюдение за выполнением кастовых законов находились в руках главы данной касты (бадда). Некоторые из этих каст были объединены в более крупные организации, носившие название «маха бадда» [112, с. 72-73].

Касты закрепляли установленное обычаем разделение труда между отдельными ремесленными профессиями, и с эта точки зрения они напоминали цехи, существовавшие в средневековой Европе, юридически закреплявшие это разделение труда. «Касты и цехи, – писал К. Маркс, – возникают под влиянием такого же естественного закона, какой регулирует образование в животном и растительном мире видов и разновидностей, – с той лишь разницей, что на известной ступени развития наследственность каст и исключительность цехов декретируются как общественный закон» [2, с. 352].

Являясь наследственной профессиональной организацией каста, с одной стороны, позволяла передавать из поколения в поколение накопленный за многие века опыт ремесленного производства, но, с другой стороны, она обусловливала и определенную застойность в развитии ремесел и промыслов, так как не разрешала членам своей касты переходить к занятию другими видами ремесел, а освященные традицией различные регламентации внутри касты препятствовали внедрению технических новшеств и возникновению новых, более совершенных форм организации производства. Но ответить на вопрос, действительно ли каста защищала своих членов от чрезмерной феодальной эксплуатации (как это утверждают некоторые советские историки на примере других стран Южной Азии), цейлонские источники не позволяют.

Наряду с традиционным общинным ремеслом на Цейлоне рассматриваемого периода существовали и другие формы экономической организации ремесла, в частности мелкотоварное производство, прежде всего представленное ремесленниками, специализировавшимися на производстве определенных видов изделий. К ним в первую очередь следует отнести ремесленников, занимавшихся выплавкой железа и изготовлением из неге заготовок, которые использовались в дальнейшем общинными и необщинными кузнецами для различных сельскохозяйственных орудий труда и предметов домашнего обихода Вот что писал об этих ремесленниках Рибейру: «Помимо деревенских (общинных. – Л. И.) кузнецов, живущих в самой деревне и обеспечивающих крестьян этой деревни сельскохозяйственными орудиями труда, на Цейлоне имеются и другие ремесленники. Они живут в отдельных деревнях, занимаются добычей железной руды и выплавкой железа и ежегодно поставляют владельцам этих деревень определенное количество железа, а то, что производится ими сверх того, выносят на рынок для продажи» [56, с. 28]. Цитата дает основание предположить, что эти ремесленники еще не были самостоятельными товаропроизводителями. По-видимому, значительную часть продукции они вынуждены были отдавать колониальным властям или отдельным феодалам, на земле которых проживали. В то же время какую-то часть прибавочного продукта они могли реализовать рынке, и это создавало серьезные предпосылки для превращения их в мелких товаропроизводителей. Покупателями железных заготовок в большинстве случаев, очевидно, являлись крестьяне-общинники, так как заготовки для сельских кузнецов, по свидетельству Рибейру, «должны были приносить сами крестьяне» [56, с. 28]. Заготовки железа покупались, вероятно, крестьянами и ремесленниками, которые проживали в деревнях, где не было общинных кузнецов, и которые в силу этого ли вынуждены прибегать к услугам бродячих или странствующих кузнецов, переходивших со своими инструментами из деревни в деревню.

О других видах мелкотоварного производства имеется несравненно меньше сведений. Отдельные упоминания о различных видах ремесел, в значительной своей части работавших экспорт, в том числе о плотницком, гончарном, о производстве копры, сахара, о чеканке по серебру и бронзе, содержатся в более поздних источниках [см. 129, с. 173-178, 189-190, 222-223; 138, с. 271-275; 219, с. 374-376]. Можно предположить, что по крайней мере некоторые из них существовали ранее, в португальский период.

Данные о другой крупной категории ремесленного производства, городском ремесле на Цейлоне в XVI-XVII в.в., очень скудны.

Португальские источники дают возможность установить только примерную численность ремесленного населения городов Цейлона. Так, по свидетельству Рибейру, «в самом Коломбо, который представлял собой хорошо защищенную крепость с дюжиной бастионов, проживало 900 человек, принадлежавших высокому сословию, и свыше 1500 ремесленников и торговцев» [56, с. 33]. Если учесть, что значительная часть ремесленников обычно проживала не только в самом городе, но и в непосредственной близости от него, то можно предположить, Коломбо к тому времени был уже крупным центром ремесленного производства. Думается, что подобное положение наблюдалось и в других городах. Так, в крупном портовом городе Галле, по свидетельству того же автора, проживало португальские семьи и 600 ремесленников; на севере острова, в г. Джафнапатаме, на 300 португальских семей приходилось 700 ремесленников [56, с. 35-36]. Несмотря на относительную достоверность и очевидную отрывочность этих сведений без большого преувеличения можно утверждать, что во многих городах Цейлона в XVI – первой половине XVII в. ремесленники составляли значительную часть городского населения.

Наряду с ремеслами на Цейлоне существовали и различные виды промыслов. Наибольшее значение среди них, по-видимому, имел жемчужный промысел [166, с. 742]. О нем упоминают арабский путешественник Ибн Батута [49, с. 255] и китайский паломник Ма Хуань [см. об этом 211, т. 2, с. 949]. Небольшие жемчужные отмели, видимо, использовались индийскими купцами, тогда как наиболее богатые отмели находились в собственности короля [166, с. 742].

Ловом жемчуга занимались тамилы, принадлежавшие к особой касте. Их орудиями труда были нож и камень весом 8-10 кг. Камень привязывался к лодке и служил грузом при поочередном погружении ныряльщиков в воду. Крупные лодки обычно имели по 16-20 камней, лодки меньшего размера – по 6-8 камней (28) [24, с. 73; 59, с. 332; 206, с. 90].

———————————————————————–

(28) Эти камни одновременно служили и фискальной единицей. Налог с каждой лодки взимался в зависимости от количества находившихся в ней камней. При этом важно заметить, что с ныряльщиков-христиан, по данным X. Кодрингтона, «этот налог взимался в уменьшенном размере» [140, с. 53].

———————————————————————–

Число ныряльщиков за жемчугом определялось количеством находившихся в лодке камней. Каждая лодка представляла собой своеобразную артель, между ее членами существовало определенное разделение труда. Помимо главы артели в лодке имелось несколько помощников, в обязанности которых входило принимать у ныряльщиков срезанные ими на дне жемчужные ракушки, а также поднимать со дна привязанные к лодке камни. По свидетельству Рибейру, «в каждой лодке обычно имелось до 8 ныряльщиков за жемчугом и 8- 10 гребцов, которые одновременно являлись и подручными ныряльщиков» [56, с. 70].

Добыча жемчуга велась не круглый год, а только в марте-апреле – в период между муссонами, когда на море был полный штиль и лучи солнца достигали самого дна отмелей. Имеются данные, что при португальцах наиболее богатые районы добычи жемчуга – северное и северо-западное побережье острова – были взяты под контроль колониальными властями [140, с. 53]. Менее богатые жемчужные отмели они стали сдавать местным тамильским или индийским купцам, которые за это должны были вносить в казну колониальных властей определенную денежную сумму. Имеются основания полагать, что львиная доля добытого жемчуга оказывалась теперь в руках португальцев, так как, согласно установленному ранее обычаю, «наиболее крупные жемчужины полагалось сдавать в казну» (39, с. 116-117].

В места добычи жемчуга португальские власти обычно направляли 3-4 сторожевых судна, осуществлявших контроль и занявших лодки от возможного нападения пиратов. Имеются данные и о количестве лодок, занимавшихся добычей жемчуга. По оценке Рибейру, относящейся, очевидно, ко всему Цейлону, «во время добычи жемчуга на побережье собиралось до 3-4 тыс, лодок» [56, с. 70].

Сезон добычи жемчуга являлся важным событием в экономической жизни страны. В это время недалеко от основного места добычи (близ Ариппу), по свидетельству Рибейру, сосется «огромная ярмарка, продолжающаяся 50 дней. Она похожа на настоящий город. Здесь можно купить все что захотите. Свои товары сюда привозят купцы из Европы и Азии. Здесь же сбывают товары контрабандисты, моряки и сами ныряльщики за жемчугом, которым удалось его каким-то образом украсть. Много продается здесь золота и серебра, драгоценных камней, янтаря, различных благовоний, ковров и других редкостей. Купцы любой национальности и веры могут найти здесь товары по своему вкусу. Некоторые купцы для продажи своих товаров сооружают временные лавки, другие продают их прямо с рук. Есть мелкие купцы, но встречаются крупные, имеющие огромные доходы» [56, с. 72]. Здесь же, на ярмарке, был организован аукцион по продаже жемчуга. В зависимости от размера и формы все жемчужины делились на девять сортов. В значительной мере это определяло и цены на них, которые нередко сильно колебались. По свидетельству Рибейру, «все зависело от количества ловленных ракушек, а также от состава приехавших купцов»[56 с. 73].

Широкое распространение на Цейлоне в рассматриваемый период имел своеобразный промысел, связанный с отловом и учением слонов. Многочисленные упоминания об этом содержат хроники «Чулавамса» и «Раджавалия» [11, т. 2, с. 65; с. 70, 75, 78]. Этот промысел упоминается и в сочинении Ибн Батуты [49, с. 256]. Известно о нем было и Афанасию Никитину, писавшему о том, что слоны на Цейлоне «продаются в локоть» (т. е. по ценам, устанавливаемым в зависимости от размера.- Л. И.) [66а, с. 21]. Судя по данным цейлонской эпиграфики, этот промысел тоже был королевской монополией [12 т. 4, с. 15], и продажа слонов, вне сомнения, приносила казне немалые доходы. Этот промысел сохранился и при португальцах. Он использовался ими для получения дополнительных доходов. По свидетельству Д. Барбосы, «купцы из многих стран приезжают сюда специально для закупки слонов… цена одного слона колеблется здесь от 400 до 1400 крузадо» [39, 3, 117].

Такого же рода сведения приводит и Рибейру: «… каждой провинции имеется несколько деревень (29), в которых живут слоноловы и приручатели слонов, являющиеся одновременно и их погонщиками» (56, с. 29]. В другом месте он отмечает, что «слонов здесь много и их отлов приносит нашему (португальскому – Л. И.) королю доход в размере 50 тыс. патака» (30) [56, с. 55].

———————————————————————–

(29) По данным X. Кодрингтона, «каждой деревне, в которой проживали слоноловы, как правило, предписывалось поймать в сезон одного слона с бивнями или двух без бивней» [ 140, с. 58].

(30) Патака – португальская серебряная монета, равная приблизит 320 реалам.

———————————————————————–

Пойманные на Цейлоне слоны экспортировались португальцами в Индию, а оттуда реэкспортировались и в некоторые другие страны Востока.

В юго-западной части Цейлона весьма распространенным являлся промысел по добыче и обработке драгоценных камней. Судя по данным цейлонской эпиграфики, этот промысел считался королевской монополией [12, т. 4, с. 26], хотя распространялась она, очевидно, не на все добытые камни, а только на наиболее крупные. К такому выводу можно прийти, основываясь на сочинении Ибн Батуты. «Наиболее часто, – писал он, – здесь встречаются топазы, сапфиры и рубины; наиболее крупные рубины… по установленному обычаю, отдаются в казну. За них король платит небольшую сумму – около 6 золотых динаров» [49, с. 257].

На рубеже XV-XVI вв. о сапфирах и рубинах, привезенных с Цейлона, писали арабский мореплаватель Ахмед Ибн Маджид [см. 258а, с. 83], венецианский купец Николо де Конти [42, с. 128] и даже не побывавший на острове, но много слышавший о тамошних драгоценностях русский путешественник А. Никитин [66а, с. 21].

Более позднее упоминание об этом промысле имеется у португальца Д. Барбосы [39, с. 115-116]. По документам португальских властей, относящимся к середине XVI в., «драгоценных камней здесь очень много и стоят они поразительно дешево; известно по крайней мере 12 крупных мест, где добываются сапфиры, изумруды, рубины и так называемый “кошачий глаз”» [29, с. 117].

Описание промысла по добыче драгоценных камней дает нам Рибейру. «Раньше правители феодальных государств,- писал он, – направляли в места добычи драгоценных камней ремесленников, входивших в состав касты кузнецов. Им давали задание и устанавливали количество камней, которое было необходимо королю и его приближенным. Здесь они под надзором глав своих кастовых групп работали в течение 15 дней и затем отправлялись обратно. Эта же практика продолжается и сейчас, но уже от имени нашего короля» [56, с. 30].

Монопольное право на добычу драгоценных камней бы присвоено португальскими властями. По данным П. Пириса, «при португальцах заниматься добычей драгоценных камней можно было только с разрешения португальских властей» [211, т. 2, с. 77]. Для самих португальцев, естественно, никакого разрешения не требовалось, и, по данным того же автора, добычей камней нередко занимались даже португальские солдаты в свободное от службы время [211, т. 2, с. 77].

Наиболее крупным центром добычи драгоценных камней считалась, по данным португальского историка Ф. Кейроша, провинция Сабарагамува. В первой половине XVII в. она давала «700 топазов, 1 тыс. сапфиров, 18 „кошачьих глаз”, 58 рубинов и 8 тыс. драгоценных камней других видов» [цит. по: 264, с. 131]. Центром обработки драгоценных камней был г. Ратнапура.

Об организации труда ремесленников, занимавшихся обработкой, огранкой драгоценных камней, источники сведений не дают. Процесс обработки камней, очевидно, был весьма примитивным, тем не менее за счет огромного терпения цейлонским ремесленникам удавалось создавать настолько тонкие грани, многие из этих камней, обрамленные в серебро или золото, превращались в настоящие шедевры ювелирного искусства.

Ремесло обработки камней, по свидетельству Рибейру, «почти целиком находилось в руках купцов-мавров» [56, с. 67- 68]. Торговали драгоценными камнями, как правило, индийские торговцы.

Точных данных о том, какие доходы получали португальцы от промысла, связанного с добычей драгоценных камней, в нашем распоряжении нет. В доколониальную эпоху, по оценке Рибейру, правители феодальных государств получали от этого промысла не менее 20-24 тыс. патака [56, с. 30]. Португальским властям этот промысел, видимо, также приносил немалые доходы, хотя, по мнению того же автора, эти доходы можно было бы увеличить еще в несколько раз. «Драгоценных камней здесь столько, – писал он, – что за ними сюда можно было направлять ежегодно несколько судов и они принесли бы не менее 10 тыс. крузадо» [56, с. 252].

Наряду с указанными выше промыслами на Цейлоне существовали и другие: добыча соли, заготовка ценной древесины, рыбный промысел, изготовление койровой пряжи и веревок из нее и др. [см. 24, с. 160; 56, с. 253; 129, с. 189-223; 138, 1-273; 153, с. 55; 206, с. 149], но составить более конкретное представление об этих ремеслах на данном этапе изучения экономической истории Цейлона не представляется возможным,

Изложенный выше материал о различных видах ремесел и промыслов, существовавших на Цейлоне в рассматриваемый период, дает основание утверждать, что как за счет непосредственной эксплуатации ремесленников, так и при посредстве местного торгового капитала португальским колонизаторам удавалось получать крупные доходы для казны. Ремесла и промыслы Цейлона являлись немаловажным источником накопления денежного капитала и для определенной части купцов-посредников, сотрудничавших с колонизаторами.

Следует также заметить, что не только ремесленные касты, но и кастовая система в целом при португальцах не изменилась, но вне зависимости от субъективных устремлений колониальных властей под влиянием распространения католицизма межкастовые барьеры постепенно стали ослабевать, так как среди ремесленников низших каст, принявших португальские фамилии, установить кастовую принадлежность становилось уже значительно труднее.

***

Таким образом, рассмотренные в этой главе материалы и политической и экономической экспансии португальцев на Цейлоне в XVI – первой половине XVII в. в. позволяют сделать некоторые выводы.

Политическая экспансия португальских колонизаторов, осуществлявшаяся самыми варварскими методами, характерными для эпохи так называемого первоначального накопления, не только не способствовала развитию производительных сил в стране, а, наоборот, имела своим следствием их разрушение, так как в ходе непрерывных войн сжигались целые деревни, подвергались разграблению города, вырубались плодовые деревья, а главное – уничтожались люди – важнейший составной элемент производительных сил.

Политическая экспансия и длительное господство португальских колонизаторов способствовали проникновению в страну новой религии – католицизма, которая в руках колонизаторов сделалась одним из важнейших инструментов для укрепления их политического господства и основным методом усиления идеологического воздействия на народные массы.

В то же время следует подчеркнуть, что португальцам не удалось осуществить свои экспансионистские планы колониального порабощения страны. В результате героического сопротивления народных масс и дальновидной стратегии правителей крупнейшее Кандийское государство сохранило свою независимость.

Экономическая политика, проводившаяся португальскими властями на Цейлоне, не затрагивала основ существовавшего феодального строя, и поэтому сколь-нибудь заметных изменений в производственных отношениях, так же как и в социально-классовой структуре общества, по существу, не произошло. Вместе с тем усиление эксплуатации непосредственных производителей (прежде всего крестьян и ремесленников) дало возможность португальским колонизаторам значительно увеличить вывоз из страны ее природных богатств и таким образом превратить Цейлон в важный источник финансовых поступлений в казну и первоначального накопления капитала зарождавшейся португальской буржуазии.

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

2.1 Голландская колониальная экспансия на Цейлон в первой половине XVII века

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

Как известно, Голландия в XVII в. переживала период расцвета. Многие отрасли ее промышленности, в том числе и кораблестроение, находились уже на мануфактурной стадии, что позволило ей, в частности, превратиться в первоклассную морскую державу. Голландский торговый флот насчитывал свыше 10 тыс. судов, или половину торгового флота всей Европы [169а, с. 512]. Эти огромные успехи в промышленном развитии и позволили К. Марксу характеризовать Голландию как образцовую капиталистическую страну XVII столетия [2, с. 761].

Достигнув превосходства на море, Голландия уже в самом начале XVII в. вступила в борьбу с Португалией и другими странами за установление господства в ряде районов Южной Юго-Восточной Азии, причем в планах голландских колонизаторов не последнее место занимал Цейлон, широко известный в Европе своими богатствами. Кроме того, Цейлон имел важное стратегическое значение именно с точки зрения борьбы Голландии с Португалией за передел колоний. «Судьба португальцев в Индии, – отмечалось в одном из документов голландских властей, – по существу, зависит от Цейлона. Если нам удастся выбить их с этого острова, они не смогут удержаться и в Индии, так как Цейлон расположен в самом центре их владений на Востоке» [211а, с. 42].

Первые попытки голландцев проникнуть на остров относятся к началу XVII в. Зная, что Цейлон так и не завоеван португальцами целиком и что центральная часть (Кандийское царство) остается независимой, голландцы решили установить с правителем Канди контакт и попытаться вовлечь его совместную борьбу против португальцев.

Первая голландская миссия к правителю Кандийского государства была направлена из Батавии – центра голландских владений на Востоке – в начале 1602 г. [см. 211а, с. 26; 253, с.855]. В июле 1602 г. эта миссия благополучно добралась до г. Канди и начала переговоры. Не раскрывая истинных целей своего путешествия, глава миссии Дж. ван Спилберген от имени директоров голландской Ост-Индской компании заявил, что «он прибыл сюда специально для того, чтобы предложить Его Высочеству королю Кандийского государства помощь в его борьбе с португальцами» [цит. по: 160, с. 6]. Вимала Дхарма Сурья, тогдашний глава Кандийского государства, видимо, счел это предложение искренним и оказал первому посланцу голландской Ост-Индской компании радушный прием.

В ходе переговоров было установлено, что за военную помощь король готов преподнести голландцам в виде дара 1 тыс. квинталов корицы (1 квинтал равен 50,8 кг); за возвращение Галле он готов был отдать в два раза больше, а за Коломбо – всю корицу, которая у него имелась [211а, с. 30]. В качестве «аванса» Вимала Дхарма Сурья передал Спилбергену все имевшиеся у него к тому времени запасы корицы и перца [160, с. 6] и, очевидно полагая, что противостоять португальской экспансии ему будет легче, имея голландцев союзниками, разрешил последним построить форт в Тринкомали [112, с. 44].

Через несколько месяцев после отъезда Спилбергена голландцы направили к кандийскому правителю вторую, еще более авторитетную миссию во главе с вице-адмиралом С. де Веертом [33, с. 26; 112, с. 44; 254, с. 855]. Документы голландских властей свидетельствуют о том, что Вимала Дхарма Сурья оказал Веерту еще более пышный прием, устроил в его честь пушечный салют и преподнес королевский подарок («восточные сладости», 50 ларин на мелкие расходы, четырех рабов и трех рабынь) [33, с. 29; 211а, с. 29].

Вывод этой, по существу, второй разведывательной миссии, заключавшийся в том, что «без союза и дружбы с кандийским королем закрепиться на острове невозможно» [211а, с. 32], и был положен в основу колониальной политики голландцев на Цейлоне в первой половине XVII в.

Во время этих поездок представители высших голландских властей, видимо, убедились в том, что следует воздержаться от прямого выступления против португальцев и подождать более благоприятного момента. Голландцы внимательно следили за развитием португальско-кандийских отношений и в начале 30-х годов сочли необходимым возобновить свои контакты с правителем Кандийского государства – Раджасингхой II. С этой целью в ноябре 1637 г. голландские власти направили к Раджасингхе II делегацию во главе с Вестервольгом, который подтвердил прежнее обещание Голландии относительно военной помощи. За это голландцы выторговали себе монопольное право закупки всей кандийской корицы (правда, по цене, на 50% превышающей закупочную цену португальцев) и платить обещали либо наличными, либо товарами и оружием – в зависимости от желания кандийской стороны [160, с. 14-16].

Согласно документам голландских властей, Раджасингха II принял эти условия, причем в случае захвата Коломбо он соглашался продавать не только всю корицу, но также перец и воск (211а, с. 56]. Наряду с этим Раджасингха II взял на себя обязательства обеспечивать голландцев строительными материалами, которые потребуются для сооружения фортов Баттикалоа и Тринкомали, а также оплачивать все расходы, связанные с оказанием голландцами военной помощи [160, с. 15]. Для начала Вестервольт обещал прислать несколько кораблей, а также солдат, чтобы захватить Баттикалоа и передать его Раджасингхе II. Однако этот первый договор оказался невыполненным.

Узнав об этих договорах, командующий португальскими войсками Д. де Мело в начале 1638 г. отдал приказ о выступлении своей армии в поход на Канди. Раджасингха II, видимо, не ожидал, что португальцы осмелятся вновь пойти на него войной, и поэтому, не оказав ни малейшего сопротивления, пропустил португальскую армию до самой столицы. Захватив Канди, португальцы не только разграбили город, но и сожгли его [160, с. 16; 213а, с. 27]. Впрочем, возможно, что здесь сказалась не столько неподготовленность или неспособность кандийцев остановить португальскую армию, сколько определенная тактика Раджасингхи II, рассчитанная на разгром противника с минимальными жертвами, так как вскоре к столице подошли основные части кандийской армии и португальцы были вынуждены начать отступление. В битве при Ганноруве 24 марта 1638 г. португальская армия была наголову разбита кандийцами. В бою был убит и главнокомандующий [160, с. 17; 217, с. 29].

Победа кандийской армии при Ганноруве означала, что португальцам был нанесен еще один крупный удар, после которого все их усилия были направлены уже не на подчинение Кандийского государства, а на то, чтобы удержать захваченные позиции в борьбе с кандийским правителем и поддерживавшими его голландскими колонизаторами.

В мае 1638 г. голландские власти сняли с осады Гоа пять военных кораблей и отдали их в распоряжение Вестервольта для взятия Баттикалоа. Ко времени их прибытия сюда подошла и 15-тысячная армия Раджасингхи II [211а, с. 57]. После предварительного обстрела голландской артиллерией было решено совместными усилиями взять укрепления города штурмом.

Однако артиллерийский обстрел оказался, видимо, настолько впечатляющим и разрушительным, что командование португальского гарнизона выбросило белый флаг [160, с. 17]. 23 мая 1638 г. по предложению Вестервольта Раджасингха II подписал новый договор с голландскими властями [118, с. 455]. Договор был составлен на португальском языке в двух экземплярах. Каждая из сторон получила на хранение один оригинальный экземпляр этого договора. К сожалению, оригиналы в настоящее время не сохранились, но имеется перевод этого договора на голландский язык.

Основу договора составляли те же статьи, которые были в договоре 1637 г. Но две очень важные статьи были новыми: в статье 3 отмечалось, что «все захваченные форты должны охраняться голландским гарнизоном, если Его Высочество (Раджасингха II. – Л. И.) сочтет это необходимым, но если голландские власти решат, что эти форты недостаточно укреплены, король обязан будет укрепить их так, как укажут голландские специалисты». Статья 4 гласила: «Король обязан обеспечивать голландский гарнизон питанием, л также нести все расходы, связанные с выплатой жалованья солдатам и офицерам, находящимся на службе голландских властей» [160, с. 18]. Таким образом, Раджасингха II, поставив свою подпись под этим документом, по сути дела, брал на себя обязательство оплачивать все расходы, которые могли понести голландцы в связи с установлением на острове своего господства.

Вскоре после подписания договора Раджасингха II со своей армией отбыл в столицу, а в Баттикалоа был оставлен голландский гарнизон в 100 человек (1). Но, используя этот форт как опорную базу, голландцы стали энергично увеличивать численность своих вооруженных сил на Цейлоне, привлекая и местных солдат.

———————————————————————–

(1) Согласно документам голландских властей, за помощь, оказанную при взятии Баттикалоа, голландцы получили от кандийского короля 143 бахара корицы, 21 бахар воска и 6 бахаров перца [211а, с. 59], хотя претендовали на большее.

———————————————————————–

В 1639 г, главнокомандующим голландских войск на Цейлоне был назначен генерал Ф. Лукас. Вскоре е его распоряжении оказались крупные по тому времени вооруженные силы- 1,5 тыс. солдат и офицеров. Тем не менее он понимал, что без помощи кандийской армии не может рассчитывать на успешное выступление против португальских войск. Поэтому Ф. Лукас направил Раджасингхе II письмо и 200 голландских солдат с просьбой подготовиться к совместному выступлению, с тем, чтобы попытаться взять Коломбо. В 1640 г. он со своими войсками обогнул южную часть острова и высадился близ Негомбо. Сюда вскоре подошла и 15-тысячная армия кандийцев [211а, с. 75], в составе которой находилось 150 голландских солдат (остальные в пути заболели). Во главе кандийской армии стоял сам Раджасингха II. Через несколько дней форт Негомбо был атакован совместными кандийско-голландскими силами, и оборонявший его португальский гарнизон вскоре сдался. Сразу же после этого Лукас распорядился восстановить разрушенные стены форта.

Когда об этом стало известно Раджасингхе II, он приказал приостановить работы, так как намерен был разрушить эту крепость до основания [160, с. 30-32]. Но Лукас не согласился с этим решением, ссылаясь на известную статью 3 договора 1638 г. При этом он предъявил копию договора, переведенного на голландский язык, где было написано, что «все форты, захваченные у португальцев, должны охраняться голландским гарнизоном» [160, с. 32-33]. В экземпляре договора, которым пользовался Раджасингха II (написанном на португальском языке), в этой статье было небольшое, но важное добавление: «Все захваченные форты должны охраняться голландским гарнизоном, если Его Высочество (Раджасингха П.-Л. И.) сочтет это необходимым». Последняя часть предложения оказалась опущенной в голландской копии договора.

Эта «неточность», а также обнаруженные при сверке другие несоответствия подписанному оригиналу утвердили кандийского короля в мысли, что голландцы его обманывают, стремясь занять место португальцев на острове. Через некоторое время приказал своим войскам отойти в глубь страны, однако на полный разрыв с голландцами Раджасингха II не решился, так как, видимо, продолжал надеяться, что с их помощью ему удастся изгнать португальцев с острова.

В самом начале 1640 г. он предложил голландцам заключить новый договор, условия которого сводились к следующему. «Поскольку кандийская сторона оплатила расходы, понесенные голландцами при взятии Тринкомали, предоставив им десять слонов, этот форт следует возвратить кандийцам; форт Коломбо после его взятия должен быть снесен до основания; другие форты должны оставаться под командованием голландских войск до тех пор, пока кандийская сторона не выплатит Голландии расходы, связанные с оказанием военной помощи; после выплаты всех расходов в распоряжении голландцев будет оставлен один форт» [160, с. 37]. Голландские власти согласились на эти условия, и договор вскоре был подписан.

Спустя некоторое время голландцы передали форты Тринкомали и Баттикалоа представителям кандийского короля [160, с. 65]. Судя по некоторым источникам, они пошли на это, потому что «не ожидали прибыли от владения территорией, окружавшей эти форты» [160, с. 77]. Заключив договор, Раджасингха II и голландские власти решили предпринять совместное выступление с целью захвата форта Галле, который, по мнению голландских властей в Батавии, считался наряду с Негомбо «ключом к наиболее богатым коричным лесам Цейлона» [160, с. 37].

Командующим голландскими войсками в этой операции был назначен генерал У. Костер. В марте 1640 г. два голландских военных корабля с солдатами, обогнув южную часть острова, стали на якорь недалеко от Галле. Несколько позднее прибыли еще три корабля и 15 марта 1940 г. форт был взят голландцами штурмом до прихода основных сил кандийского короля. Как обычно, после захвата город на несколько дней был отдан на разграбление голландским солдатам [33, с. 77]. Судя по документам голландских властей все пленные, имевшие при себе оружие, были уничтожены, остальные 700 португальских солдат и офицеров вместе с семьями и рабами были взяты в плен [211а, с. 77]. Спустя несколько дней после взятия Галле к форту подошли основные части кандийской армии.

Поскольку основные силы голландцев оказались в районе Галле, португальцы, собрав трехтысячное войско, в котором две трети составляли местные солдаты – ласкарины, осадили Негомбо. Посланные на помощь войска Раджасингхи не сумели подойти вовремя, и после восьмидневной осады голландский гарнизон сдался. Командующий кандийскими войсками Дон Балтазар не был об этом извещен и не принял необходимые мер предосторожности. В результате его армия попала в ловушку и была почти полностью уничтожена [160, с. 39-40].

В 1642 г. действия голландских колонизаторов заметно активизировались, и к 1643 г. они сосредоточили в районе Коломбо 25 кораблей и почти 2,8 тыс. солдат под командованием одного из членов совета директоров голландской Ост-Индской компании – Ф. Карона. Перед ним была поставлена задача взять Коломбо или в крайнем случае Негомбо [160, с. 81-84]. Карон принял решение вначале взять Негомбо, а затем маршем продвинуть войска для захвата Коломбо.

В начале января 1644 г. 1,5 тыс. голландских солдат и офицеров ночью высадились близ Негомбо и утром внезапно атаковали форт. Португальский гарнизон не смог оказать голландцам серьезного сопротивления, и в тот же день Негомбо вновь оказался в руках голландцев. Оставив здесь небольшой гарнизон, голландцы направили основную часть своих войск для овладения Коломбо. К ним присоединились и 2 тыс. солдат Раджасингхи II. Но на переправе р. Келани-ганга, в местечке Мутвал, объединенная голландско-кандийская армия была остановлена португальцами.

Укрепившись на противоположном берегу, португальцы сумели отразить все атаки и не допустили переправы в этом районе. Не удалось голландцам организовать наступление на Коломбо и со стороны Панадуры, так как там укрепления португальцев были особенно сильны. Поэтому голландцы были вынуждены временно приостановить военные операции против португальцев.

Через несколько месяцев, в июле 1644 г., наступление предприняли португальцы и, получив из Гоа подкрепление -1,3 тыс. солдат и 7 военных кораблей, попытались вернуть форт Негомбо, но голландскому гарнизону удалось отбить атаку, и португальцы, потеряв свыше половины своих солдат, были вынуждены отказаться от попытки захватить этот форт [160, с. 90].

Видя, что ни одной из сторон не удается добиться решающего перевеса, колониальные власти Португалии и Голландии решили начать переговоры, которые в ноябре 1644 г. закончились договором о перемирии [160, с. 95]. По условиям этого договора португальские и голландские власти на Цейлоне, до ратификации договора правительствами метрополий, обязались не возобновлять друг против друга военных действий, в всю захваченную ими юго-западную часть Цейлона поделили между собой на две части: территория к югу от р. Бентоты была закреплена за Голландией, к северу-за Португалией.

В марте 1645 г. договор о перемирии был дополнен подписанным в Галле договором о военном союзе между ними. Тем самым каждая из сторон брала на себя обязательства в случае нападения кандийского короля оказывать друг другу военную помощь [160, с. 97-99]. Заключение этих двух договоров значительно укрепило позиции колонизаторов; отныне они направляли основные силы на расширение своих владений на Цейлоне[160, с. 107-108].

Одновременно заключение такого союза означало обострение отношений с королем Канди, который, считая освобождение острова от иноземцев делом своей жизни, собрал крупную армию и выступил в поход против основных частей голландских войск, стоявших лагерем в Хивалгедере. Голландцы отступили в крепость Паннаре, расположенную в 15 милях от Негомбо.

Вскоре эта крепость была осаждена кандийцами и взята ими. Отметим, что во время осады голландские власти обратились за помощью к союзникам [160, с. 113-114], но португальцы нашли предлог, чтобы отказать. После падения крепости Паннаре в руках голландцев на западном побережье, по существу, остались всего два форта – Негомбо и Галле, причем оба они были отрезаны от основной территории Цейлона, так как контролировались кандийскими войсками, а все гражданское население из прилегавшей территории по приказу Раджасингхи II было эвакуировано в глубь страны.

Поскольку в бою голландцам не удавалось победить армию кандийского короля, они решили прибегнуть к хитрости. В результате многочисленных переговоров и длительной переписки в ноябре 1646 г. Раджасингха II подписал с голландскими властями новый договор: голландцы обязались вернуть кандийскому королю форт Негомбо, а король – передать властям 340 голландских военнопленных, захваченных при штурме крепости Паннаре [160, с. 123-126].

Король незамедлительно выполнил свое обязательство, а голландские власти не спешили. Вновь началась переписка, затянувшаяся на несколько лет [160, с. 124-127]. Форт так и не был возвращен Раджасингхе, а переписку прервали возобновившиеся военные действия между португальскими и голландскими колонизаторами.

К середине XVII в. превосходство голландского флота над португальским стало настолько очевидным, что голландские власти в Батавии решили первыми начать наступление на позиции португальцев на Цейлоне с целью их окончательного вытеснения. В 1652 г., нарушив заключенные договоры, они отдали секретный приказ о начале военных действий, но встретили сильное сопротивление португальцев и вновь обратились за помощью к кандийскому королю.

В течение нескольких лет Раджасингха II, вновь выступавший на стороне голландцев, неоднократно одерживал победы и терпел поражения. Но решительный перелом в ходе военных действий наступил к маю 1656 г., когда после семимесячной осады, предпринятой совместно кандийской и голландской армиями, сдался гарнизон форта Коломбо – крупнейшего форпоста Португалии на Цейлоне [160, с. 167-169, 171-177; 211а, с. 34, 195-197, 227, 248-249, 263-264, 273]. Первыми в форт ворвались голландские войска. Они сразу заняли все бастионы и закрыли вход в крепость. Кандийские войска оказались за стенами форта. Раджасингха был вынужден отвести войска на территорию своего королевства.

В сентябре 1657 г. голландцы, получив новые подкрепления, повели решительное наступление на позиции португальцев на севере страны и вскоре взяли почти без боя форты Манар и Тутикорин. Значительное сопротивление оказал лишь португальский гарнизон, оборонявший форт Джафну. Но и он после трех с небольшим месяцев осады был вынужден капитулировать. 23 июля 1658 г. сдался последний португальский форт – Негапатнам [160, с. 179-180].

Таким образом, вся территория и порты, расположенные в юго-западной и северной частях Цейлона, ранее принадлежавшие португальцам, перешли в руки новых, на этот раз голландских, колонизаторов. Под властью последних оказалась значительная территория, принадлежавшая ранее Португалии, на которой проживало, видимо, не менее половины всего населения острова (2).

———————————————————————–

(2) Точных данных о численности населения на Цейлоне в исследуемый период нет, но, судя по оценкам, относящимся ко второй половине XVIII в., на захваченной голландцами территории проживало примерно 800 тыс. человек [см. 22, с, 39; 129, с. 63; 230, с. 18].

———————————————————————–

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

2.2 Административная система

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

Существовавшая при португальцах административная система в основном была сохранена голландцами, но все высшие посты, которые раньше были заняты португальцами, теперь передавались голландским чиновникам. К. Маркс, интересовавшийся в свое время некоторыми проблемами социально-экономического развития Цейлона, отметил: «Голландцы, выгнав португальцев, точно так же завладели приморскими провинциями, сместили всех туземных местных начальников и чиновников; их правительство взяло на себя непосредственные сборы и присвоило доходы от различных пошлин, поземельных налогов и повинностей, закрепленных за держателем земли, которые он был обязан выполнять по отношению к кому бы то ни было» [3a,с. 136-137].

Управление всей захваченной территорией было передано совету директоров голландской Ост-Индской компании, резиденция которого находилась, как мы писали, в Батавии – центре основной голландской колонии на о-ве Ява. Многие посты в колониальной администрации на Цейлоне были розданы родственникам и друзьям директоров и акционеров этой Компании [129, с. 26]. Примерно с конца XVII в. на юго-западе Цейлона в среднем звене колониальной администрации определенное место заняли бюргеры – потомки смешанных браков голландцев с местными жительницами [204а, с. 4-6]. В северной и восточной областях острова значительная часть постов в среднем и низшем звеньях колониальной администрации была передана тамильским чиновникам, принявшим протестантство. На Цейлоне вся полнота законодательной и исполнительной власти сосредоточилась в руках губернатора, назначавшегося голландской Ост-Индской компанией. При губернаторе имелся совет, выполнявший совещательные функции [160, с. 141-154; с. 184-186]. Резиденция губернатора Цейлона находилась Коломбо.

Вся территория Цейлона, захваченная голландцами, была разделена на три крупные военно-административные области. Территория первой из них, с центром Коломбо, включала части провинций Четыре Корала, Семь Коралов и часть Сабарагамувы. Вторая административная область, с центром Галле, охватывала часть территории южных и юго-западных провинций областей, расположенных между реками Бентота и Валаве-ганга. Вся северная и восточная части Цейлона, с центром Джафна (включая округ Ванни и 13 небольших островов), составляли третью административную область. Во главе каждой из них стоял голландский чиновник, обычно в чине капитана, непосредственно подчинявшийся губернатору.

Голландские чиновники были поставлены и во главе более мелких административных единиц. Коррупция среди чиновников колониальной администрации, которая была равно характерна и для португальцев и для голландцев, к концу XVII в. охватила почти все административные звенья. Имеются данные, : этому времени посты, особенно связанные со сбором на логов стали предметом купли-продажи, причем каждая должность имела даже свою цену.

Некоторые из этих постов были куплены цейлонскими феодалами и представителями торгово-ростовщического капитала. Но поскольку обогащение прослойки местных имущих классов объективно отвечало интересам колонизаторов, они не препятствовали этой практике. «Чем богаче они будут, – говорил один из представителей голландских властей, – тем больше им можно будет доверять, ибо богатство – это гарантия их лояльного отношения к нам» [160, с. 149].

Испытывая значительные затруднения в пополнении административно-чиновничьего аппарата и контингента колониальных войск, голландские власти, подобно португальцам, проводили политику привлечения колонистов из метрополии, а также стремились оставить на острове солдат и офицеров, отслуживших свой срок в армии. По свидетельству немецкого чиновника Дж. Хейдта, находившегося на службе в голландской Ост-Индской компании, «те, кто решил остаться на острове, в том числе и солдаты, получают от властей все, что нужно для жизни с комфортом: хорошее жалованье, прислугу и продукты питания по низким ценам» [24, с. 46].

Однако в целом политика привлечения колонистов из метрополии, как нам представляется, не принесла желаемых результатов. Так, во второй половине XVII в. из Голландии на Цейлон приехало всего около 250 человек [233а, с. 221]. Причины этого явления не совсем ясны и связаны, очевидно, с рядом социально-экономических факторов. Одну из возможных причин невольно назвал в своем письме на родину голландец Дж. Саар в 1642 г.: «Приехав на Цейлон, португальцы мечтают поселиться здесь навсегда, и у них даже в мыслях не возникает стремления возвратиться на родину. Голландцы же думают про себя совсем иначе: вот отслужу шестилетний срок и сразу же уеду домой» [цит. по: 134, с. 120].

Не сумев привлечь на Цейлон колонистов из метрополии, голландские власти «были вынуждены полагаться в основном на свои гарнизоны в фортах» [206, с. 150]. Может быть, политика колонизации сдерживалась еще и тем, что, опасаясь волнений местного населения, голландцы обязали всех крупных феодалов держать в фортах свои семьи [160, с. 150]. Это означало, что в случае открытого выступления против колонизаторов опасности подверглись бы не только мужчины, но и женщины и дети.

Для упрочения своих позиций на захваченной территории голландцы стали насаждать протестантство [160, с. 146; 195, с. 59-61], причем проявили большую изобретательность в методах. Так, в соответствии с законом лица, принявшие протестантство, освобождались от налога на наследство [211, т. 2, с. 80; 140, с. 51]. В результате многие состоятельные буддисты и индуисты, не желая, очевидно, терять значительную часть накопленных богатств, стали отказываться от своей религии и принимать религию колонизаторов [140, с. 51], причем многие делали это формально, иногда незадолго до смерти. Эту веру приняла и определенная часть бывших рабов, так как в соответствии с принятыми законами рабы, регистрировавшие с разрешения хозяина свой брак в протестантской церкви, имели право считать своих детей свободными людьми [129, с. 59].

Этой же цели служил и закон, принятый во второй половине VIII в., согласно которому рабовладельцам-христианам разрешалось продавать своих рабов только тем, кто исповедовал христианскую религию, и запрещалось продавать их тем, кто исповедовал другие, «восточные» религии [173а, т. 5, с. 102-03].

Большую роль в распространении протестантства на Цейлоне сыграл принятый голландскими властями указ, согласно которому руководящие посты в колониальной администрации могли занимать только лица, исповедовавшие протестантство !49, с. 81-84]. В результате многие феодалы-буддисты, занимавшие те или иные административные посты в колониальной администрации, были вынуждены отказаться от своей религии и принять христианство. Подобная же метаморфоза происходили и с тамильскими феодалами, исповедовавшими ранее индуизм.

Следует, однако, заметить, что в отличие от католиков протестантские священники были менее фанатичны в деле насаждения своей веры. Разумеется, они также не были безразличны к другим религиям и стремились делать все возможное, чтобы уменьшить влияние буддийской, индуистской и католической церкви [131, с. 252-253; 134, с. 243; 160, с. 146].

Имеются сведения, что во время военных экспедиций голландцы, так же, как и их предшественники – португальские колонизаторы, нередко разрушали буддийские и другие храмы. В одном из документов голландских властей, относящихся 640 г., прямо указывалось, что «во время экспедиции в Тутикорин было уничтожено множество храмов, на восстановление которых, очевидно, потребовались бы сотни тысяч реалов» [211а, с. 141]. В другом документе того же периода один из высших чинов голландской администрации высказал еще более откровенное суждение: «Мы надеемся, что, когда католические пасторы увидят, что их костелы не только пусты, но и разрушены они не преминут как можно быстрее возвратиться в свои монастыри, откуда они пришли» [211а, с. 128].

Но в целом следует признать, что в отличие от португальце голландцы распространяли свою религию главным образом путем развития школьного образования и в этом им удалось достичь известных успехов. При них обучение в школах впервые стало вестись на национальных языках – сингальском и тамильском. По свидетельству голландского пастора Ф. Бал, «с родителей, которые отказывались посылать своих детей в миссионерскую школу, брался штраф» [цит. по: 120, с. 32].

К концу голландского колониального периода в стране насчитывалось уже около 80 школ [233а, с. 245]. Наибольших успехов в развитии школьного образования и соответственно в распространении религии голландцы добились в прибрежных провинциях юго-западной части Цейлона и на п-ове Джафна [195, с. 59].

Некоторые изменения были внесены голландцами в судебную систему. В трех крупнейших городах – Коломбо, Галле и Джафне – были открыты голландские суды, в которых делопроизводство велось на голландском языке на основе законов буржуазного права [159, с. 57-58, 66]. Но на остальной территории продолжали действовать местные суды, и колониальные власти в их дела, по существу, не вмешивались.

Таким образом, административная система, школьное образование и христианская церковь – все это широко использовалось голландскими колонизаторами для усиления влияния на представителей местного класса феодалов и других слоев населения, сотрудничавших с ними, и в этом, по-видимому, кроется одна из причин того, что голландцам удавалось удерживать свои позиции на Цейлоне весьма длительное время – полтора столетия.

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

2.3 Голландско-кандийские отношения во второй половине XVII – XVIII веках

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

В начале второй половины XVII в. голландские власти, удовлетворенные своими первыми военными успехами, не делали попыток расширить захваченную территорию. Зато кандийский король Раджасингха II в 60-е годы XVII в. попытался организовать блокаду и захватить форты, находившиеся на западном побережье острова. Но крупные феодалы, стоявшие во главе местных военных подразделений, были недовольны действиями Раджасингхи II и часто организовывали против него заговоры и даже поднимали восстания. В отдельных случаях, когда его положение становилось опасным, он был вынужден обращаться к голландским властям, которые не отказывались помочь, но всегда использовали эту помощь в своих целях. Так, на одно из писем о помощи, в котором кандийский король просил содействовать в защите восточнобережных фортов Тринкомали, Баттикалоа и Коттияр, голландцы охотно «откликнулись», но все три форта, а заодно и еще один – Чилав – в 1665 г. оказались в руках последних.

Не желая мириться с потерей фортов, Раджасингха в 1675 г., собрав 16,5 тыс. солдат [205а, с. 163], начал военные действия против голландцев. Война с кандийским правителем, которая неизбежно должна была повлечь за собой дополнительные расходы со стороны колониальных властей, видимо, не входила в планы руководителей голландской Ост-Индской компании. Поэтому они отдали приказ возвратить кандийскому королю территорию, захваченную после 1665 г.

В последующие годы, вплоть до конца XVII в., голландские власти на Цейлоне стремились не допускать военных столкновений с кандийскими войсками. Голландские губернаторы ежегодно посылали Раджасингхе II, а затем и его преемникам дорогие подарки и за это получали разрешение собирать корицу на территории Кандийского государства.

В самом конце XVII в. в целях расширения торговли голландцы разрешили кандийцам пользоваться портами Калпития, Коттияр, Тринкомали и Баттикалоа. Однако это привело к уменьшению объемов их собственной торговли, и в начале XVIII в. эти порты были вновь закрыты для кандийских купцов [208, с. 160]. В ответ на это кандийский правитель закрыл все проходы для сборщиков корицы на территорию своего государства. В результате отношения между голландскими властями и несколькими последующими правителями Канди обострились и оставались напряженными почти до конца 50-х годов XVIII в.

Во второй половине XVIII в. в южных провинциях острова, территории, находившейся под контролем голландских властей, в 1760 г. вспыхнуло несколько антиколониальных восстаний [217, с. 36]. «Основной причиной этих восстаний, – сообщает исследователь, – были действия голландских колониальных властей, которые приказывали продавать принадлежавшие крестьянам на протяжении многих поколений земли или вырубать кокосовые пальмы и другие деревья, если хозяин этого участка не уплатил земельного налога» [204а, с. 33].

Кандийский король решил воспользоваться восстаниями, с тем, чтобы возвратить часть территории, захваченной ранее голландцами. Согласно документам голландских властей, он начал наступление одновременно с двух сторон: на севере – в направлении Негомбо и на юге – в направлении Матары [204а. 6]. Голландские власти оказались не в состоянии сдержать стремительный натиск двух кандийских армий, а Кирти Шри Раджасингха без значительного сопротивления со стороны голландцев сумел возвратить почти всю территорию своего королевства, ранее оккупированную голландцами. Согласно исследованию цейлонского историка С. Арасаратнама, «кандийская армия отбросила голландцев почти до самого побережья» [115, с.467]. С большим трудом последние удержали Негомбо. Под угрозой захвата оказалась и столица голландских владений на Цейлоне – Коломбо. Лишь получив подкрепление, голландцы смогли удержаться на острове и приостановить дальнейшее продвижение кандийских войск.

Успешное выступление короля Канди вынудило голландские власти изменить свою политику в отношении этого государства. Они решили начать подготовку для окончательного подчинения этой страны.

Для этого на Цейлон был направлен опытный военачальник барон Ван Эйк. Прибыв на остров в начале 1762 г., он за короткий период сформировал крупную по тому времени армию – численностью в несколько тысяч солдат и офицеров (3).

———————————————————————–

(3) Численность голландских войск во второй половине XVII в., согласно-документам голландских властей, не превышала 1,1 тыс. человек [211а, с. 240].

———————————————————————–

Основную часть ее, как в свое время у португальских колонизаторов, составляли подразделения местных солдат – ласкаринов, которыми командовали местные военачальники. В составе этой армии были и подразделения голландских войск, вооруженных исключительно огнестрельным оружием, и много рабов, выполнявших наиболее тяжелые работы интендантского характера (транспортировка тяжелых грузов – пушек, палаток, провианта; заготовка дров) [211а, с. 43, 102, 114, 273]. За попытки дезертирства, как указывают источники, рабы жестоко наказывались, а надзирателей, допустивших побеги, сажали на несколько дней под арест, понижали в должности, лишали месячного жалованья и иногда даже расстреливали [211а, с. 98, 110].

Получив необходимое подкрепление и боеприпасы, армия Ван Эйка в 1764 г. шестью колоннами двинулась в направлении столицы Кандийского государства. Но, не сумев преодолеть крутые перевалы, бурные реки и джунгли, голландская армия возвратилась обратно, понеся значительные потери, так как во время отступления часть солдат была уничтожена кандийцами, многие умерли в пути от болезней.

Вернувшись в Коломбо, Ван Эйк реорганизовал армию, заменив ласкаринов, часто переходивших на сторону своих соотечественников, наемными стрелками, в основном немецкого и швейцарского происхождения [217, с. 36-37]. Основная часть пехотинцев, вооруженных холодным оружием, была привезена из Малайи, много солдат – с о-ва Банда [56, с. 172]. Стрелки были вооружены мушкетами новейших образцов и палашами. Таким образом, Ван Эйк сделал из своего войска наемную армию, обученную по-европейски. В январе 1765 г. голландцы вновь двинулись на Канди и подошли с северной стороны, где местность была менее пересеченной. В феврале голландцы были уже в Канди. Город был взят без боя, так как незадолго до подхода голландской армии кандийские войска отступили в джунгли, а гражданское население ушло в ближайшие деревни. Столица и ее окрестности были отданы на разграбление победителям. Из королевского дворца были не только были вывезены все золотые вещи, драгоценные камни, богатая одежда, но даже сняты обитые серебром двери [217, с. 37].

Грабеж продолжался несколько месяцев. Встретиться с войсками короля Канди голландцам так и не удалось. Между надвигался сезон дождей. Возникли трудности со снабжением армии провиантом и боеприпасами, все подъездные пути лице оказались перерезаны кандийцами, которые умело применяли методы партизанской войны. Оставив в Канди гарнизон из 1800 солдат и офицеров, а также жен и детей малайских и индийских солдат, голландская армия начала отступать и через некоторое время достигла своих фортов на западном побережье.

Но положение гарнизона, оставленного в Канди, с каждым становилось тяжелее: ежедневно от тропических болезней умирали солдаты, причем голландские военные врачи оказались в этом случае бессильны; внезапно нападали кандийцы, подстерегавшие отдельные группы голландских солдат. В конце августа 1765 г. начальник гарнизона принял решение об отступлении. На обратном пути голландцам пришлось вновь вести тяжелые бои с кандийскими войсками, и не более 1 тыс. солдат добрались до своих на побережье. Остальные, включая женщин и детей, были перебиты, умерли от болезней или были захвачены в плен.

Таким образом, несмотря на то, что во время своего второго похода с целью завоевания Кандийского государства обученная по-европейски голландская армия Ван Эйка продемонстрировала высокие боевые качества, удержать завоеванные позиции и она не смогла.

После этой очередной попытки подчинить Канди голландские власти в 1766 г. заключили с кандийским королем мирный договор [250, с. 3]. Согласно условиям, выдвинутым голландцами, король Канди должен был официально признать за голландской Ост-Индской компанией территорию, которая, по оценке итальянского историка А. Бертолаччи, «примерно в три раза превышала ту, которая принадлежала им ранее» [129, с. 29]. Кроме того, он должен был обеспечить голландцам право беспрепятственного сбора корицы на территории Кандийского государства и закупки у кандийских крестьян других пряностей по установленным Компанией ценам.

В свою очередь, голландцы обязывались признать суверенитет Кандийского государства, ослабить контроль над внешней торговлей кандийского короля, поставлять ему необходимые импортные товары, а также разрешить добычу соли в лагунах Путталама и Хамбантоты.

Несмотря на то что в целом договор носил кабальный характер, его подписание трудно расценить иначе как дальновидный шаг опытного государственного деятеля. Этот договор положил начало установлению мирных отношений с голландцами и тем самым позволил ряду кандийских королей сосредоточить внимание на решении внутренних проблем и подготовиться к дальнейшей борьбе с европейскими, на этот раз английскими, колонизаторами.

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

2.4 Развитие экспортных отраслей сельского хозяйства

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

Сбор и экспорт корицы остались монополией колониальных властей и при голландцах. «Каждое коричное дерево, – говорилось в одном из документов голландских властей, – которое даже случайно вырастет на чьей-либо усадьбе, немедленно становится собственностью колониальных властей и отдается под наблюдение особой касты сборщиков корицы… Последним разрешается в любое время входить на усадьбу каждого, где растет это дерево, и только им дано право срезать кору с этого дерева; если же владелец усадьбы сломает или хотя бы повредит это дерево, он будет приговорен к смертной казни» [214, с. 163]. Как видим, обязанности сбора корицы по-прежнему возлагались на членов особой касты – салагама (4). Все формы эксплуатации членов этой касты, по существу, сохранились [см. 15, с. 331; 115, с. 185-186; 129, с. 252; 141, с. 139; 160, с. 143; 207, с. 114].

———————————————————————–

(4) В этой связи нам представляется неверной точка зрения, согласно которой «поставлять корицу были обязаны все жители сельских районов, достигшие 12 лет» [см. 108, с. 11].

(о касте салагама см. примечание 8 к разделу 1.4 – shus)

———————————————————————–

Стихийной формой протеста сборщиков корицы против жестокого обращения с ними, так же как и в эпоху португальского колониального господства, был побег, переход через границу на территорию Кандийского государства. Но когда в первой половине XVIII в. такие случаи участились, голландские власти усилили контроль на границе и стали требовать возвращения сбежавших сборщиков [15, с. 331].

Голландцы сумели найти средство борьбы и против другой, тоже уже известной нам формы протеста, когда члены касты салагама продавали своих детей в рабство или заключали браки с представителями других каст [211, т. 2, с. 65]. Таким средством стал новый закон, согласно которому дети членов касты салагама, независимо от того, кто был их отцом, обязаны были выполнять повинности, предписанные этой касте [115, с. 186].

Невыносимый гнет вынуждал сборщиков корицы подниматься и на вооруженную борьбу с голландскими колонизаторами, причем эти выступления, судя по голландским источникам, нередко начинались одновременно в двух-трех местах [24, с. 31].

Многочисленные факты, приводимые цейлонскими и европейскими исследователями, дают основание утверждать, что на Цейлоне вплоть до второй половины XVIII в. сохранялись и прежняя система заготовки корицы, и прежняя организация труда сборщиков корицы [см. 115, с. 185-186; 153, с. 276-280; 206, с. 348-349].

За счет интенсификации труда и в какой-то мере, очевидно, за счет привлечения в сезон сбора членов других каст [214а, с. 163-164] голландцам удалось значительно увеличить общий объем экспорта цейлонской корицы. Так, если в конце XVII в. голландская Ост-Индская компания вывозила с Цейлона в среднем 300-400 тыс. ф. корицы в год, то в первой половине XVIII в. ежегодно вывозилось уже в среднем 400-450 тыс. ф. [25, с. 116, 186], а в отдельные годы – даже 600 тыс. ф. [153, с. 51]. Обычно свыше половины собранного количества вывозилось из джунглей Кандийского государства [198, с. 203].

Примерно две трети общего объема производимой на Цейлоне корицы вывозилось в Европу [подсчитано по 137, с. 370]. Остальная часть экспортировалась в Индию и арабские страны.

При рассмотрении данных о вывозе корицы следует подчеркнуть, что директора голландской Ост-Индской компании, подобно португальцам, отнюдь не ставили своей целью снижение цен на корицу. Более того, они нередко создавали искусственные условия для их повышения. Имеются данные, что в основном это им удалось (5): цены на цейлонскую корицу в Европе во второй половине XVII-XVIII в. в несколько раз превышали цены на корицу, ввозившуюся из других стран [115, с. 188]. В отдельные годы, когда объем собранной корицы или ее запасы превышали установленный уровень, часть корицы сжигалась [151, с. 59; 168, с. 274].

———————————————————————-

(5) Цены на корицу в Европе возросли с 2,55 флорина за фунт в 1740 г. до 6,95 флорина в 1767 г. [182, с. 17]. Флорин, или гульден – голландская денежная единица.

———————————————————————–

По данным П. Пириса, еще в конце XVII в. голландцы были вынуждены неоднократно сжигать часть корицы, так как прибывавшие корабли не могли целиком забрать ее [212, с. 38- 39]. Нередко корица сжигалась голландцами и в XVIII в. По свидетельству Дж. Хейдта, в начале 30-х годов XVIII в., «чтобы не снижать цены на корицу в Европе, голландская Ост-Индская компания ежегодно сжигала на Цейлоне от трети до половины общего количества собранной корицы» [24, с. 31]. Заметим, что для сжигания корицы Компания держала определенное количество рабов, о чем также свидетельствует Хейдт [24, с. 148- 149].

Дело в том, что сжигание корицы было трудоемким (6) и при отсутствии рынка рабочей силы и в условиях кастовой системы найти людей, которые согласились бы этим заниматься, оказалось, видимо, cложно.

———————————————————————–

(6) Процесс сжигания корицы состоял из заготовки дров, расчистки земли на участке, где сжигалась корица, и сбрасывания этой земли в море. Последнее было связано с тем, что находились предприимчивые люди, собиравшие всю пропитанную коричным маслом землю, на которой горел костер, и продававшие ее китайским купцам, платившим за нее большие деньги «[24, с. 149].

———————————————————————–

Кроме того, Компания опасалась, что свободные люди, нанятые для этой цели, могут пытаться украсть коричные палочки, в то время как рабам это сделать было гораздо труднее, потому что последних карали гораздо страшнее [32а, с. 608], а главное – наблюдение за работой рабов во время сжигания корицы было настолько строгим, что, по свидетельству Хейдта, «спрятать в складках одежды хотя бы одну коричную палочку было практически невозможно» [24, с. 148].

Имеются данные, что во второй половине XVIII в. цейлонскую корицу стали сжигать и в самой метрополии. Так, по имеющейся оценке, стоимость сожженной в Амстердаме в 1760 г. корицы составляла 16 млн. ливров (7) [62, с. 386].

———————————————————————–

(7) Ливр – французская денежная единица XVII-XVIII вв.

———————————————————————–

В значительной мере в результате искусственного поддержания цен на корицу на высоком уровне норма торговой прибыли владельцев акций Компании колебалась от 130 до 200% [198, с. 203; 207, с. 119]. Соответственно росла и масса прибыли, которую получали владельцы акций Компании. По оценкам современных цейлонских историков, она составляла от 384 тыс. до 1 млн. флоринов в год [115, с. 188; 160, с. 143]. Итак, вывоз цейлонской корицы в Европу и различные страны Востока являлся одним из средств обогащения буржуазии метрополии методами, характерными для эпохи так называемого первоначального накопления.

Для закупки других видов экспортной продукции (плодов арековой пальмы, перца, кардамона) голландская Ост-Индская компания создала на Цейлоне широко разветвленную сеть закупочных пунктов. Посреднической торговлей, как и при португальцах, занимались в основном купцы-мавры и индийские купцы, принадлежавшие к различным торговым кастам [см. 115, с. 147; 121а, с. 336; 133, с. 222; 140, с. 20, 47; 160, с. 143]. Деятельность этих купцов в значительной мере контролировалась голландскими властями, которые приняли ряд законов, разрешавших торговлю на подвластной им территории только при наличии специального удостоверения. Насколько эффективен был этот контроль, можно судить по высказыванию голландского чиновника Хейдта. «Контроль над торговлей здесь настолько строг, – писал он, – что никто из местного населения не может продавать свои товары никуда, кроме складов Компании» [24, с. 89]. Таким образом, голландская Ост-Индская компания, по существу, монополизировала закупки экспортных товаров на Цейлоне, в результате чего сфера деятельности местного торгового капитала и индийских купцов была существенным образом ограничена. Чтобы показать, как практически осуществлялась эта монополия, приведем несколько примеров.

Рассмотрим систему закупки плодов арековой пальмы. В соответствии с законами, установленными голландскими властями, сдавать орехи арековой пальмы были обязаны все владельцы земельных участков, на которых росли эти деревья [212, с. 40]. Орехи закупались Компанией по установленным ею ценам, которые время от времени пересматривались в зависимости от имевшегося на них спроса. Во второй половине XVII в., закупая орехи на Цейлоне по 7,5 за 1 амунам (8), Ост-Индская компания продавала их оптовым индийским купцам в Индии по 19-22 риксталера за 1 амунам [233а, т. 2» с 480].

———————————————————————–

(8) Риксталера – старинная серебряная монета, чеканившаяся в Германии, Швеции, Фландрии, Польше и Швейцарии.

———————————————————————–

Норма торговой прибыли, которую получала на этой операции Компания, обычно составляла 250%, а нередко и больше» так как чиновники Компании стали требовать, чтобы в каждом амунам было не 24 тыс., а 28 тыс. высушенных орехов объясняя это тем, что 4 тыс. орехов пойдут в пользу губернатора (9) [212, с. 40].

———————————————————————–

(9) О подобной системе обмана непосредственных производителей на Яве закупщиками, представлявшими интересы Ост-Индской компании, писал в свое время А. Губер [см. 80, с. 27].

———————————————————————–

Пытаясь увеличить прибыли, Компания в начале XVIII в. снизила закупочные цены на орехи арековой пальмы до 3 риксталеров за 1 амунам [129, с. 159; 233а, т. 2, с. 480].

Результат был обратным желаемому: заниматься выращиванием этой культуры стало невыгодно, и многие крестьяне постепенно переходили к другим экспортным культурам. Соответственно уменьшился и объем экспорта. Так, если до установления монополии объем экспорта орехов составлял примерно 40 тыс. амунам в год [264, с. 127], то начиная с конца XVII в. он упал 20 тыс. амунам, т. е. сократился вдвое [115, с. 172]. Возможно, однако, что это снижение в какой-то мере было связано с ухудшением политических отношений с правителем Кандийского государства, в результате чего и поставки орехов оттуда уменьшились. Но это отнюдь не означает, что в такой же степени уменьшилась и прибыль, которую получала от этой торговли голландская Ост-Индская компания. По имеющейся оценке, относящейся к первой половине XVIII в., орехи арековой пальмы, закупленные на Цейлоне на 200 тыс. гульденов, приносили владельцам Ост-Индской компании прибыль в размере 550 тыс. гульденов [264, с. 127]. По другой оценке, отно-ейся ко второй половине XVIII в., норма прибыли от продажи плодов арековой пальмы поднялась уже до 300-400% [233а, т. 2, с. 480].

По подсчетам современного ученого Л. Переры, занимавшегося голландским периодом истории Цейлона, «доходы от этой торговли были достаточны для того, чтобы полностью оплачивать расходы голландских колониальных властей на содержащих военных гарнизонов» [207, с. 119]. Описанная выше система стимулирования действовала и закупках перца и кардамона. В конце XVII – начале XVIII в.в. закупочные цены на перец, установленные Компанией, .поддерживались на минимально низком уровне – 2,5 стивера (10) за 1 ф. [566, с. 75].

———————————————————————–

(10) Стивер – самая мелкая голландская денежная единица.

———————————————————————–

При этом значительная часть перца закупалась в Кандийском государстве через посредство купцов-мавров (11).

———————————————————————–

(11) Например, из 95,5 тыс. ф. перца, закупленных Компанией в 1750 г., 75,1 тыс. было закуплено в Кандийском королевстве [182, с. 10].

———————————————————————–

Но к середине XVIII в., когда спрос на перец в Европе значительно возрос и соответственно поднялись цены, Компания повысила закупочные цены до 4 стиверов за 1 ф. [182, с. 11]. В результате объем экспорта перца резко возрос. Так, если в начале 40-х годов XVIII в. голландской Ост-Индской компании удавалось закупать и вывозить с Цейлона не более 32 тыс. ф. перца, то уже в середине XVIII в. она смогла увеличить экспорт этого товара до 226,2 тыс. ф. Подобная тенденция увеличения объема экспорта перца наблюдалась и в последующие годы (12).

———————————————————————–

(12) Максимальное количество перца – 298,2 тыс. ф.- было закуплено на Цейлоне в 1758 г. [182, с. 11].

———————————————————————–

Значительную прибыль голландская Ост-Индская компания получала и от экспорта кардамона, высоко ценившегося на рынках в Европе.

Кардамоновое дерево не было новой для Цейлона культурой, но наиболее широко оно было распространено в Кандийском государстве. Там оно росло в диком виде, и цейлонские крестьяне выращиванием его не занимались. По свидетельству Хейдта, в юго-западной части Цейлона, захваченной голландцами, это дерево стало культивироваться только примерно с середины 30-х годов XVIII в. [24, с. 89].

На кардамон, как и на другие экспортные товары, голландской Ост-Индской компанией были установлены твердые закупочные цены. В середине XVII в. эта цена составила 2,75 стивера за 1 ф., а в отдельные годы цена повышалась до 4 стиверов. Судя по английским источникам начала XIX в., подобная практика закупок сохранялась на протяжении всего XVIII века [23, с. 10].

Об объеме экспорта цейлонского кардамона в Европу точных данных нет. Но, по оценкам цейлонских и западных исследователей, изучавших голландский период истории Цейлона, голландская Ост-Индская компания обычно вывозила с острова от 4 тыс. до 10 тыс. ф. кардамона в год [182, с. 12, 129, 158]. Понятно, что реализация этого товара на рынках Европы являлась дополнительным источником получения прибыли для определенных слоев голландской торговой буржуазии.

В первой половине XVIII в. в экономической политике голландских колониальных властей прослеживается новая тенденция, выразившаяся в попытках внедрить в практику сельскохозяйственного производства новые экспортные культуры, которые со временем, очевидно, стали бы приносить голландской Ост-Индской компании немалую прибыль. В этот период при поддержке колониальных властей Компанией были проведены многочисленные опыты с такими культурами, как хлопчатник, индигоноска, хлопковое, тутовое, тамариновое, камфарное, ванильное, шафрановое, шоколадное и кофейное деревья и др.[см. 15, с. 303; 24, с. 88-89, 152-175; 129, с. 26; 140, с. 156- ; 143, с. 192; 153, с. 241; 219, с. 376-377], но в большинстве cлучаев эти опыты не дали положительных результатов [61, 2]. Хотя некоторые из этих культур привились, урожайность качество продукции, очевидно, были не настолько высоки, чтобы начать выращивание в крупных масштабах с целью вывоза.

Наиболее обнадеживающие результаты дали опыты, проведенные с кофейным деревом. Правда, это дерево не являлось новой для голландцев культурой. Имеются данные, что оно было завезено на Цейлон несколько столетий назад (13), но выращивалось в мелких крестьянских хозяйствах обычно в декоративных целях для сбора цветов.

———————————————————————–

(13) Точных сведений о том, когда было завезено кофейное дерево на Цейлон нет, но имеется несколько гипотез. Некоторые ученые считают, что оно завезено сюда в эпоху средневековья арабскими или персидскими купцами из Абиссинии, где произрастало в диком виде. Другие предполагают, что его завезли в XVI-XVII вв. португальцы, третьи придерживаются мнения, что эта культура впервые в Азии стала выращиваться голландцами с 1690 г. : Ява и в том же году была завезена на Цейлон [15, с. 301; 24, с. 158; 153, с. 63; 242, с. 158]. Но какая из этих гипотез верна, пока установить не удалось.

———————————————————————–

Некоторые голландские предприниматели в начале 30-х годов XVIII в. в районах Галле и Негомбо уже пытались заложить несколько крупных хозяйств. Но выдержать конкуренцию с предпринимателями, ввозившими кофе в Европу из Вест-Индии и Бразилии, они не смогли. И уже к концу 30-х годов из-за трудностей, возникших в связи с наймом рабочей силы и реализацией готовой продукции, эти первые здесь кофейные хозяйства были заброшены с. 288].

Но вот за дело взялась Компания и, прибегнув к испытанному способу, объявила высокую закупочную цену на кофейные зерна – 3 стивера за 1 ф. В результате объем закупок цейлонского кофе стал возрастать (14) и к концу 50-х годов XVIII в. достиг наивысшей цифры – 200- 250 тыс. ф. в год ,с 303; 218, с. 42].

———————————————————————–

(14) По свидетельству Дж. Хейдта, к 1737 г. «кофейное дерево было уже так распространено, что Компания нередко была нередко была не в состоянии целиком закупать все количество производимого кофе, достигавшее не менее 50 тыс. ф.» [24, с. 159]. Встречающееся в советской экономической литературе мнение, что экспорт кофе при голландцах составлял 50 тыс. т в год [93, с. 12], на наш взгляд, ошибочно.

———————————————————————–

Однако, столкнувшись с огромными трудностями в реализации готовой продукции на рынках Европы, голландская Ост-Индская компания снизила закупочные цены на цейлонский кофе до 2 стиверов за 1 ф. и многие мелкие товаропроизводители теперь сочли невыгодным для себя заниматься его производством. Имеются данные, что в одних провинциях крестьяне перестали выращивать это дерево, в других площади под этой культурой заметно уменьшились, и производство кофе хотя и не прекратилось, но значительно уменьшилось.

В результате объем экспорта цейлонского кофе в Европу во второй половине XVIII в. составлял обычно не более 100 тыс. ф. и в отдельные годы снижался до 37,7 тыс. ф. в год [129, с. 158; 182, с. 9; 198, с. 333]. Трудности в реализации цейлонского кофе были связаны с тем, что, производимый в мелких крестьянских хозяйствах, он был чрезвычайно низкого качества. Цейлонские крестьяне не имели элементарных знаний по агротехнике выращивания этой культуры и методах подготовки готовой продукции на экспорт. Кроме того, очевидно, и природные условия острова были значительно менее благоприятны для кофейных деревьев, чем в Вест-Индии или Бразилии.

Голландские колониальные власти были заинтересованы и в увеличении других видов экспортной продукции. Так, известно, что для увеличения площади под кокосовой пальмой и некоторыми другими продовольственными культурами голландские колониальные власти стали проводить политику дарения земли местным чиновникам и феодалам, не возражая при этом против прямых захватов крестьянами тех земель, которые не обрабатывались. Но при всех обстоятельствах Ост-Индская компания требовала от владельцев земельных участков в виде земельного налога сдавать на склады Компании от одной трети до половины собранного урожая [250, с. 32]. В результате этой политики обширная территория между Галкиссой и Калутарой, т. е. практически все юго-западное побережье, в течение XVII-XVIII вв. оказалась засаженной кокосовой пальмой [182, с. 18].

Важная особенность экономической политики голландских властей на Цейлоне во второй половине XVIII в. заключалась в том, что колониальные власти предприняли попытку разработать и применить новые методы эксплуатации страны, связанные с развитием производства в самой колонии. Дело в том. что, как уже отмечалось, политические отношения голландских властей с правителями Кандийского государства в первой половине XVIII в. продолжали оставаться напряженными, нередко переходили в вооруженные конфликты. Вследствие этого объем корицы, заготовленной на территории этого государства, в отдельные годы резко уменьшался.

Естественно, что прибыли Компании и соответственно доходы колониальных властей от экспортной пошлины на вывозимую корицу в этом случае также снижались. Чтобы в какой-то мере избежать этого, голландские колониальные власти сделали попытку в 1769 г. заложить на Цейлоне первую плантацию коричного дерева [155, с. 27; 198, с. 203; 245, т. 2, с. 51]. Первый опыт удался, и вскоре было заложено еще несколько более крупных коричных плантаций. Большая часть их была расположена в юго-западной части острова, в основном в окрестностях Коломбо и Негомбо. Плантации меньшего размера были заложены близ городов Калутара и Матара [145, с. 414]. Общая площадь этих казенных плантаций к концу XVIII в. составляла коло 12 тыс. акров [подсчитано по 233а, т. 2, с. 418].

С точки зрения экономической организации производства казенные коричные плантации, по существу, являлись феодальными мануфактурами, в которых по-прежнему в основном использовался принудительный труд сборщиков корицы, принадлежавших к касте салагама (15)

———————————————————————–

(15) В советской экономической литературе есть точка зрения, согласно которой на этих плантациях голландцы использовали рабский труд [93, с. 66; г. 221], но источники и литература, по нашему мнению, ее не подтверждают.

———————————————————————–

Но во время сезона сбора корицы, согласно исследованию цейлонского ученого К. Р. де Силвы, на этих плантациях голландские власти частично стали использовать и наемный труд [233а, т. 2, с. 425-428]. Следовательно, эти казенные плантации можно рассматривать и как некую переходную форму организации производства, содержащую в себе элементы новых производственных отношений.

Расширение сферы эксплуатации непосредственных производителей за счет частичного привлечения наемного труда позволило Компании обеспечить более равномерное по времени поступление корицы на рынки Европы и – что не менее важно- существенно увеличить ее производство. Во второй половине XVIII в. экспорт цейлонской корицы достигал 700 тыс. ф. [115, с. 186], причем значительная часть поставлялась казенными плантациями.

Таким образом, в результате проводимой голландскими властями экономической политики выкачка основных видов экспортной сельскохозяйственной продукции в метрополию к концу XVIII в. заметно усилилась. Реализация этой продукции в самой метрополии и в других странах Европы приносила владельцам акций голландской Ост-Индской компании крупную прибыль и служила источником обогащения голландской буржуазии. Методы эксплуатации колонии голландской торговой буржуазией в целом оставались прежними, однако к концу XVIII в. были сделаны попытки расширить производство корицы и других видов сельскохозяйственной продукции в колонии.

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

2.5 Традиционные отрасли сельского хозяйства

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

Источники, относящиеся к голландскому периоду колониальной истории Цейлона, дают основание утверждать, что, как более раннюю историческую эпоху, основной продовольственной культурой страны продолжал оставаться рис [24; 121а; 146а; 232а]. Агротехника его возделывания находилась на высоком для того времени уровне [25, с. 143; 50, с. 12-17; 121а, с. 334; 169, с. 259; 219, с. 364-365]. В этой связи следует отметить, что утвердившееся в нашей исторической литературе мнение, что на острове использовались «примитивные способы рисоводства» [104, с. 91; 106, с. 14-32; 108, с. 78-117], требует, на наш взгляд, более строгой научной аргументации.

Политика голландских властей в этой отрасли традиционного сельскохозяйственного производства состояла в расширении площадей под рисом. Для этой цели голландцы, как и их предшественники – португальцы, широко использовали существовавшие феодальные и даже дофеодальные институты. Прежде всего использовалась система принудительного труда – раджакария, в соответствии с которой крестьяне и ремесленники, как известно, обязаны были бесплатно отработать на «общественных» работах определенное количество дней в году.

Как правило, раджакария применялась голландцами в основном при прокладке дорог и рытье каналов. Но поскольку такой труд, видимо, был малопроизводительным, голландские власти постарались каким-то образом заинтересовать крестьян и ремесленников. Поэтому с середины XVIII в. труд по системе раджакария стал частично оплачиваться, но ставки, установленные самими колонизаторами, естественно, были чрезвычайно низки.

Во второй половине XVIII в., судя по данным цейлонских исследователей, этот принудительный труд нередко стал использоваться и для восстановления (или ремонта) небольших сельских прудов и водоемов [см. 207, с. 119]. Инженерную часть этих работ брала на себя специальная организация, созданная голландскими властями (она насчитывала до 200 ремесленников различных специальностей), в то время как наиболее простые, но трудоемкие операции обязаны были бесплатно выполнять сами крестьяне и ремесленники.

Отдельные попытки предпринимались и для восстановления более крупных водохранилищ, а также для осушения болот, но все они, по существу, оказались безуспешными [см. 233а, т. 2, с. 357]. Тем не менее в отдельных местах, например в районах Грандпасса, Матары и Мутураджавелы, площадь орошаемых земель, освоенных с помощью этой организации, была расширена, и как результат этого повысилась урожайность зерновых (16) [211а, с. 282], а доходы колониальных властей от реализации продукции, полученной в форме земельного налога в этих районах, более чем удвоились [207, с. 119; 234, т. 2, с. 373].

 ———————————————————————–

(16) В этой связи точка зрения некоторых советских исследователей относительно того, что при голландцах «производство продуктов питания в прибрежной зоне стало приходить в упадок» [94, с. 5], не кажется нам достаточно аргументированной.

———————————————————————– 

Для расширения площади земель под рисом голландцы использовали и такой традиционный институт, как рабство. По свидетельству англичанина Р. Персиваля, находившегося на Цейлоне в самом начале XIX в., «голландцы стали завозить на Цейлон рабов из Южной Индии и Малайи» [206, с. 141]. Можно предположить, что эти рабы, как и в более ранний период, по-видимому, в основном использовались в домашнем хозяйстве (главным образом в качестве поваров, садовников и слуг). Но какая-то часть их была использована и для освоения ранее труднодоступных и заболоченных мест в целях расширения площади под рисом.

По данным современного цейлонского историка Д. Котелавеле, специалиста по аграрной политике голландских властей, «завезенные голландцами рабы наделялись небольшим земельным участком и для первого сева им выдаюсь семена» [182, с. 16]. Этот факт подтверждается также цейлонским историком Г. Мендисом [195, с. 58]. Рабский труд производства продовольствия использовался голландцами и в отдельных частях острова, населенных тамилами. По данным К. М. де Силвы, на п-ове Джафна и в восточной части Цейлона «рабы использовались и в сельскохозяйственном производстве, а в виде «награды» за свой труд они получали от колониальных властей часть выращенной ими же продукции» [235 с. 209].

Нет сомнений в том, что основная часть прибавочного продукта, произведенного рабами, присваивалась голландскими властями. Что же касается прикрепления рабов к земле, этот факт на наш взгляд, не является решающим при определении характера их эксплуатации. Возможно, что внешне положение рабов уже мало отличалось от положения феодально-зависимых крестьян, но экономически они принадлежали все же различным социальным слоям, так как в основе их эксплуатации лежала не столько собственность колониальных властей на землю, сколько их собственность на личность самих непосредственных производителей.

Что же касается других отраслей традиционного сельскохозяйственного производства, то голландские и английские иссторики XVII-XVIII вв. не дают никаких конкретных сведений. Однако важно отметить, что всех без исключения европейцев, находившихся на Цейлоне в XVII – начале XIX в., поражало разнообразие и обилие продававшихся на базарах тропических овощей, фруктов, а также мяса [см. 24, с. 141, 152-153, с. 20-21; 129, с. 210-220; 145, т. 1, с. 351; 206, с. 319 и др.] , что, вне сомнения, хотя и косвенно, может служить известным показателем дальнейшего развития товарно-денежных отношений на территории, находившейся под властью голландских колонизаторов.

* * *

Имеющиеся в нашем распоряжении источники XVII – XVIII вв., по существу, не позволяют характеризовать земельно-налоговую политику голландских властей, но некоторое представление об этом можно составить, основываясь на фактах, приводимых цейлонскими и европейскими исследователями, изучавшими голландский период истории Цейлона. Так же как и в эпоху господства португальцев, основной целью земельно-налоговой политики иноземных властей было изыскана способов увеличения доходов казны.

Поскольку многие документы, удостоверявшие права крестьян и других землевладельцев, оказались утерянными или уничтоженными во время вооруженной борьбы с португальцами, то использовать португальские переписи (томбо) голландским властям не удалось. Поэтому уже во второй половине XVII в. они провели несколько своих земельных переписей (кадастраций). На рубеже XVII-XVIII вв., по данным П. Пириса, такого рода переписи стали проводиться регулярно через каждые 15 лет [212, с. 77]. К сожалению, материалы этих переписей не были опубликованы и до нас не дошли.

Таким образом, повторяем, наши сведения о земельно-налоговой политике голландских властей (особенно относящиеся к концу XVII – первой половине XVIII в.) очень ограниченны, и пока многие вопросы остаются неясными. Известно лишь, что голландские переписи были намного совершеннее португальских и очень детализированы. В документах переписей указывалась не только стоимость земельного и приусадебного участка, но и характер строения (жилья), количество плодовых деревьев на участке, и в зависимости от этого устанавливался размер земельного налога для данного хозяйства. Имеются сведения что непосредственным результатом этих переписей было повышение некоторых ранее существовавших налогов [212, с. 40-41].

Другой известный специалист по голландскому периоду истории Цейлона, Л. Перера, на основе изучения голландских источников и некоторых косвенных данных пришел к выводу что «проведенные голландцами переписи дали им возможность собирать установленные ранее налоги систематически, гораздо более методично, нежели это делалось при сингальских королях и даже при португальцах» [207, с. 117]. Но каковы были суммы налогов и в какой форме они выплачивались, неизвестно. Имеются основания полагать, что, как и в более раннюю эпоху, все налоги выплачивались в натуральной форме. По данным, приводимым А. Бертолаччи, находившимся на Цейлоне в самом начале XIX в., в отдельных провинциях в качестве земельного налога – по требованию голландских властей – крестьяне поставляли определенное количество продуктов животноводства, которые использовались колонизаторами для обеспечения продовольствием колониальной армии и военных гарнизонов крепостей [129, с. 33].

Налоговая система, установленная голландцами, в какой-то мере, очевидно, затронула и общинные земли. По данным современного цейлонского историка К. Р. де Силвы, в отдельных местах, где крестьяне-общинники на землях чена занимались подсечно-огневым земледелием, культивируя на них засухоустойчивые сорта риса, колониальные власти стали взимать налог в размере десятой части собранного урожая [233а, т. 2, с, 325].

В конце первой и особенно во второй половине XVIII в. в земельной политике наметились новые тенденции: голландцы стали более активно использовать имевшийся в их распоряжении земельный фонд в целях расширения площади под экспортными культурами (кокосовой пальмой, кардамоном, перцем, кофейным деревом и др.). Ранее не обрабатывавшиеся земли теперь стали раздавать местным чиновникам, служащим Компании, а также представителям торгово-ростовщического капитала. В результате площади под этими культурами стали быстро расширяться.

Однако вскоре было обнаружено, что в процессе подготовки участков для посадки новых экспортных культур нередко вместе обычными тропическими деревьями вырубались и сжигались коричные деревья. Это отразилось на объеме заготовок корицы и в конечном счете сдерживало увеличение экспорта этой продукции. Чтобы прекратить подобную практику, в 1753 г. голландские власти, по данным Д. Котславелы, приняли закон, запрещавший расчистку земель без получения соответствующего разрешения [182, с. 17]. Этот закон относился также и к землям чена. После принятия этого закона освоение новых земель было поставлено под контроль голландских властей. По данным того же автора, во второй половине XVIII в. в одном округе Коломбо колониальные власти стали ежегодно выдавать до 4-5 тыс. разрешений на освоение новых земель [182.с. 17].

В более отдаленных провинциях широкое распространение получила практика самовольного захвата пустовавших земель, в результате чего огромные площади оказались засаженными кокосовой пальмой и другими культурами без разрешения.

Колонильные власти не обращали на это серьезного внимания, не желая, видимо, вызывать недовольство населения, земли, как правило, не отбирали, а облагали земельным налогом в размере половины собранной продукции. Но в целом подобная практика самовольного освоения земель, видимо затрудняла планомерное расширение площадей под наиболее прибыльными экспортными культурами.

Поэтому в 1757 г. голландские колониальные власти назначили специальную комиссию, которая должна была представить свои рекомендации. На основе обследования 1197 деревень эта комиссия составила отчет, который вскоре был представлен на рассмотрение высших колониальных властей в Батавии [182, с. 22]. После его изучения голландские власти приняли решение о существенном изменении проводившегося ранее курса земельной политики. В соответствии с новыми законами земли, засаженные без разрешения колониальных властей в течение установленного законом периода, подлежали конфискации и переходили в собственность метрополии [141, с. 142].

Все деревья, в которых голландцы не были заинтересованы и которые были посажены в течение пяти лет до принятия этого закона, подлежали вырубке, и владельцы таких участков были обязаны засадить их другими культурами, представлявшими интерес для голландской Ост-Индской компании [182, с. 19-23].

Примерно в это же время был принят еще один важный закон, согласно которому «все владельцы земель, не имевшие юридических прав собственности, обязывались продать свои участки» [212, с. 51]. Но в какой мере этот закон оказался выполненным, сказать трудно. Можно предположить, что принятие этих законов дало возможность голландской Ост-Индской компании на основе использования буржуазного права экспроприировать земли части цейлонского крестьянства и за счет расширения площади обрабатываемых казенных земель добиться увеличения объема производства некоторых видов экспортной продукции.

Во второй половине XVIII в. новым моментом в земельной политике голландских властей на Цейлоне было принятие законов, способствовавших укреплению частнособственнических прав цейлонских феодалов, что в значительной мере объяснялось стремлением колониальных властей обрести в их лице надежных союзников. Так, многие феодалы-землевладельцы, в том числе и те из них, кто владел землями на условии несения «личной службы» [140, с. 19; 176, с. 22; 233а, т. 2, с. 341], получили право выкупать у голландских властей свои участки по установленным ценам (17).

———————————————————————–

(17) Имеются данные, что земля продавалась голландскими властями ш 25 риксталеров за 1 морген (1 морген равняется 2 акрам), если участок был расположен недалеко от морского побережья, и несколько дешевле, если Ой находился во внутренних районах острова [233а, т. 2, с. 324].

———————————————————————–

После оплаты стоимости участка последний становился их частной собственностью. В результате принятия этих законов к концу голландского колониального периода продажа земельных участков сделалась вполне обычным явлением, и общее число феодальных служебных пожалований, по мнению современного цейлонского историка П. Каннангара, «заметно уменьшилось, и соответственно возрос удельный вес частной земельной собственности в прямом смысле этого слова» [176, с. 24].

Случаи продажи земли и перехода земельных участков из рук в руки особенно часто происходили во второй половине XVIII в., когда голландцы особым законом разрешили приобретение земли представителям торгово-ростовщического капитала (18), которые ранее были лишены такого права [182, с. 19].

———————————————————————–

(18) К концу XVIII в. в отдельных районах «более половины общего числа крестьянских наделов были заложены у ростовщиков, функции которых обычно выполняли индийские торговцы из касты четтияров и купцы-мавры. Ростовщический процент обычно взимался в натуральной форме и составлял от 25 до 50 годовых, а иногда был и выше» [233а, т. 2, с. 361].

———————————————————————–

Постепенно многие из них стали крупными земельными собственниками, а некоторые одновременно имели до 35 земельных участков в разных районах страны [182, с. 20].

Эти участки сдавались в аренду малоземельным или безземельным крестьянам на условии выплаты доли урожая, которая в зависимости от местной традиции составляла от одной пятой до одной трети валового продукта [140, с. 9-10]. Таким образом, земельно-налоговая политика голландских колониальных властей была направлена на всемерное увеличение объема поставляемых в казну (в качестве налога) продовольственных товаров, а также на стимулирование производства экспортной продукции, вывозившейся в метрополию и другие страны Европы и приносившей голландской Ост-Индской компании немалую прибыль.

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

2.6 Традиционные отрасли ремесленного производства и промыслы. Политика голландских властей

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

Наиболее ценным источником, дающим общее представление о достигнутом уровне развития ремесленного производства Цейлоне, для нас была работа англичанина Р. Нокса [50], написанная во второй половине XVII в.

На основании фактов, изложенных автором, можно утверждать, что, как и в более ранний период, некоторые виды ремесел на острове были представлены в первичной, зародышевой форме «домашней промышленности» в хозяйствах отдельных крестьян. Как известно, под этим термином В. И. Ленин подразумевал «переработку сырых материалов в том самом хозяйстве (крестьянской семье), которое их добывает. Домашние промыслы составляют необходимую принадлежность натурального хозяйства… Промышленности, как профессии, еще нет в этой форме: промысел здесь неразрывно связан с земледелием в одно целое» [8, с. 328-329].

Наиболее распространенными традиционными домашними промыслами в натуральном крестьянском хозяйстве Цейлона, как уже упоминалось, были прядение и ткачество, изготовление хлопчатобумажной пряжи и ткани для нужд семьи: «Во многих крестьянских хозяйствах хлопчатник выращивается в количестве, достаточном для обеспечения хозяев дома хлопчатобумажной пряжей, при этом часть его иногда выносится и для продажи, так как на возвышенностях он произрастает плохо и там его не хватает» [50, с. 51].

Этот отрывок дает основание предположить, что иногда хлопчатник становился, очевидно, и товарной культурой, но обычно цейлонские крестьяне выращивали его в целях обеспечения себя хлопчатобумажной пряжей.

Тот факт, что цейлонские крестьяне в качестве домашнего промысла пряли и ткали, подтверждается цейлонским исследователем А. Кумарасвами. занимавшимся проблемой развития ремесел в XVIII в. По его данным, «прядение в крестьянских семьях обычно было занятием женщин, а ткачеством занимались как женщины, так и мужчины» [144, с. 235]. По его же данным, собранный крестьянами хлопок высушивался и очищался дома, и в больших количествах. У многих, так же как и в Индии, имелись ручные прялки. Для очистки хлопка в некоторых крестьянских хозяйствах имелись различные приспособления. Ткацкие станки, подобно тем, которые были широко распространены в Индии и Бирме, обычно имели 120 нитей, и на них можно было вырабатывать свыше десяти видов тканей [144, с. 232-236].

Многие крестьяне в качестве побочного домашнего промысла занимались производством сахара, используя в качестве сырья сок, который они получали из цветков пальмы-пальмиры и пальмы-китул. Крестьяне, на участках которых росли кокосовые пальмы, в качестве побочного промысла занимались сбором сока цветков кокосовой пальмы, из которых они получали легкий алкогольный напиток – тодди.

Для некоторых крестьян домашним промыслом было плетение корзин из бамбука, циновок из пальмовых листьев и др. Но обо всех указанных выше видах «домашней промышленности» мы можем судить лишь на основе более поздних источников, относящихся, как правило, к XVIII-XIX вв., или работ цейлонских и английских авторов, тогда как источники исследуемого нами периода о домашних промыслах в натуральных хозяйствах крестьян содержат крайне мало сведений. Поэтому составить полное представление о степени распространения домашних промыслов в исследуемый период, по существу, не удается. Но исходя из того, что многие из этих занятий распространены на острове и сейчас [89, с. 174-186], в 70-е годы XX в., мы предполагаем, что эти виды работ охватывали значительное число крестьянских хозяйств в XVII-XVIII в.в.

Однако наряду с домашними промыслами, как упоминалось, почти в каждой цейлонской деревне были и профессиональные ремесленники, входившие в цейлонскую сельскую общину. Традиционной формой экономической организации ремесленного производства в цейлонской деревне рассматриваемого периода являлось коллективное содержание сельских ремесленников общиной [50, с. 69].

По сведениям Р. Нокса, весьма оригинальной была организация труда общинных кузнецов. Поскольку профессия кузнеца в условиях влажного тропического климата считалась, очевидно, особенно тяжелым занятием, крестьяне в соответствии с установленным обычаем обязаны были помогать кузнецу. «Во время работы, – писал он, – крестьяне обычно помогают кузнецу раздувать мехи и, если это необходимо, участвуют в ковке самой заготовки с помощью молота, в то время как сам кузнец наносит удары по заготовке небольшим молотком» [50, 38]. Интересно отметить участие самого заказчика, которое предполагалось в кузнице при обработке изделия: «Если инструмент требовал заточки или шлифовки… кузнец просил, чтобы первоначальную, наиболее трудоемкую часть работы, связанную обработкой инструмента на камне, делали сами крестьяне, а он занимался окончательной отделкой и доводкой…» [50, 8].

Подобная организация общинного ремесла, основанная на кооперации труда ремесленника-профессионала и заказчика-крестьянина, с использованием элементов разделения труда, нам кажется, была достаточно эффективной и находилась полном соответствии с достигнутым в то время уровнем развития производительных сил как в самом ремесле, так и в сельском хозяйстве.

Некоторые сведения Нокс дает нам и об оплате труда сельских ремесленников внутри общины. «За труд своих сельских ремесленников и слуг, – писал он, – крестьяне обычно выделяют им долю собранного урожая, но если они хотят ускорить работу или выполнить заказ к какому-то сроку, то в качестве подарка преподносят им еще определенное количество риса, несколько кур или бутылку арака» [50, с. 108]. Таким образом, не подлежит сомнению, что перед нами описание типичной для сельской общины системы оплаты труда ремесленников на основе продуктообмена, без опосредствования товароно-денежными отношениями.

Заметим, что подобная система оплаты труда сельских общинных ремесленников наблюдалась и в их отношениях с аборигенами острова – веддами, жившими отдельными племенами в непроходимых джунглях. Как и в более раннюю историческую эпоху, эти племена, находившиеся на различных уровнях разложения первобытнообщинного строя, занимались в основном хотой и собирательством. Из джунглей они выходили тогда, когда им требовалось достать некоторые орудия, необходимые для охоты. «Когда им нужны были наконечники для стрел, – подчеркивал Нокс, – они ночью приносили во двор кузнеца тушу оленя или другого дикого животного. На туше они оставляли лист дерева, на котором был сделан вырез, повторяющий нужную им форму наконечника. Кузнецы это знали и после выполнения заказа складывали готовые наконечники во дворе, где была оставлена туша животного. Если заказ веддов выполнялся, они начинали приносить туши регулярно, если же он не был выполнен, кузнецу грозила серьезная неприятность» [50, с. 99]. Таким образом, и в случаях выполнения заказов «со стороны» отношения между общинными ремесленниками и «заказчиком» также не выходили за рамки продуктообмена.

Наряду с общинным ремеслом на Цейлоне в XVII – XVIII вв. существовало, как мы отмечали, и мелкотоварное производство, представленное в основном ремесленниками, проживавшими в отдаленных деревнях и специализировавшимися на производстве тех или иных видов изделий ремесленного производства. Так, согласно документам голландских властей, относящимся ко второй половине XVIII в., во многих частях страны, захваченной колонизаторами, имелись целые деревни, занимавшиеся выплавкой железа. Ремесленники этих деревень обязаны были поставлять голландцам до 1 тыс. железных заготовок в год [205а, с. 172].

Факт широкого распространения железоделательного ремесла подтверждается также и источниками начала XIX в., однако не будет, вероятно, большим преувеличением использовать их для характеристики цейлонского ремесла в конце XVIII в. Вот что говорится, например, о железоделательном ремесле на Цейлоне в одном из отчетов английского чиновника. «Жители деревни Киреме, – писал он в 1813 г., – занимаются выплавкой железа из руды и изготовлением из него заготовок весом в 9-10 ф. Эти заготовки частично используются местными сельскими кузнецами для изготовления сельскохозяйственных орудий и ружей, которые здесь считаются особенно надежными и безопасными и продаются по цене около 10 риксталеров. Часть выплавленного железа в форме заготовок и в виде готовых сельскохозяйственных орудий продается кандийцам (очевидно, купцам. – Л. И.), которые приезжают сюда специально за этими изделиями, обменивая их на рис и другие предметы широкого потребления. Наряду с жителями этой деревни добычей руды и выплавкой железа занимаются ремесленники многих других деревень: Каттуна, Удубокка, Kaммалгода, Яхалмулла, Камбурунития и др.» [23, с. 10].

Имеются данные, что помимо деревень плавильщиков железа в различных частях Цейлона имелись целые деревни, специализировавшиеся на производстве других видов ремесленных изделий – гончарных, серебряных.

Наряду с ремесленниками, проживавшими в отдельных деревнях, на Цейлоне в рассматриваемый период были также бродячие ремесленники, в частности кузнецы, переходившие из одной деревни в другую. Очевидно, так же как и в некоторых других странах Южной и Юго-Восточной Азии, их существование объяснялось тем, что значительная или даже подавляющая часть цейлонских общин не были самодовлеющими органики, в которых имелись бы все без исключения ремесленные специальности, тем более что цейлонские деревни были весьма малочисленны [см. 45, с. 315; 50, с. 227]. Такие деревни, всей вероятности, и обслуживали бродячие кузнецы. Интересные сведения о бродячих кузнецах дает нам Хейдт: «Бродячие или странствующие, кузнецы носят с собой небольшую наковальню, несколько молотков, напильников, 8-10 пробойников, пару клещей и немного глины для изготовления формы. Есть у них также 3 -4 тигля и инструменты для резания железа. Ремеслом отливки и чеканки они владеют искусно, им надо только показать образец… Они могут изготовить вам прекрасное ружье, инкрустированное серебром, кинжал; единственное, они не могут сделать, – это часы» [24, с. 113]. Этот пример, на наш взгляд, достаточно ярко характеризует высокий уровень кузнечного ремесла, достигнутый цейлонскими ремесленниками к середине XVIII в.

Цейлонские источники XVII-XVIII вв. дают некоторое представление и об уровне развития городских ремесел. Судя данным Нокса, наиболее распространенными в городах Цейлона были профессии кузнецов, плотников, гончаров, золотых и серебряных дел мастеров [50, с. 80» 106-108]. Имеются сведения и о том, какие виды изделий изготавливались городскими ремесленниками: в городских лавках наряду с различными продовольственными товарами «можно было купить и различные товары ремесленного производства, в том числе ткани, холодное оружие (мечи), изделия из стали, бронзы, меди и т. д.» [50 с. 155]. Другой исследователь указывает, что городские ремесленники, в частности кузнецы, специализировались на производстве самых различных изделий, начиная от железо-скобяных и кончая хирургическими инструментами, оружием и украшениями [144, с. 194-202].

В городах ремесленники обычно селились в отдельных кварталах, там же были расположены и их мастерские. Подобно тому как это было в некоторых других странах Южной Азии, в городах каждая группа ремесленников обслуживала определенный контингент жителей, и это правило строго соблюдалось. Нокс об этом пишет следующее: «Каждый житель города. знает «своего» кузнеца и должен ходить только к нему. Если же другой кузнец возьмется за выполнение заказа, то он должен будет уплатить за это неустойку, если узнают» [50, 8].

Данные о городском ремесле могут быть дополнены источниками первой половины XVIII в. Так, Хейдг, находясь в г. Галле, наблюдал там целый квартал, отличавшийся от всех их тем, что он «весь был покрыт копотью и сажей от непрерывно горевших углей в мастерских местных кузнецов» [24, с. 32].

Некоторых из этих кузнецов использовали колониальные власти, очевидно, для изготовления и ремонта оружия и пр. Этот факт также подтверждается Хейдтом, писавшим о том, что «в одном из восьми бастионов, расположенных в форте Коломбо, имеется кузнечная мастерская» [24, с. 3]. Не исключено, что подобные ремесленные мастерские имелись и в других городах, находившихся под властью колонизаторов. К сожалению, об организации труда в таких мастерских источники сведений не дают.

Известно, что в отдельных, очевидно наиболее крупных, городах Цейлона имелись казенные мастерские, входившие в состав особого ведомства (котал-бадда), возглавлявшегося чиновниками колониальных властей. Одно из таких ведомств, судя по данным А. Кумарасвами, объединяло 78 ремесленников, в том числе 28 кузнецов, 7 плотников, 5 красильщиков. 5 чеканщиков, 14 штукатуров, 1 каменщика, 14 ремесленников- изготовителей стрел и 4 серебряных дел мастеров [144, с. 55].

Главы каст ремесленников, проживавших в отдельных деревнях, были приписаны к одному из таких ведомств и в соответствии с указаниями чиновников обязаны были направлять ремесленников для работы в казенных мастерских. Направлялись они туда поочередно и должны были проработать установленный чиновниками срок, хотя точно определить продолжительность их работы там не удается (19).

———————————————————————–

(19) По мнению П. Пириса, они должны были проработать там 15 дней [211, т. 2, с. 49], тогда как другой ученый, Р. Пирис, считает, что они работали там не менее трех месяцев [215а, с. 99].

———————————————————————–

Скорее всего это были мастерские феодального типа, в которых труд ремесленников, мобилизованных по системе раджакария, не оплачивался, а считался их феодальной повинностью по отношению к государству. Основанием для такого утверждения может служить то, что, по данным П. Пириса, «ремесленники в казенных мастерских обязаны были обеспечивать себя питанием сами» [211. т. 2, с. 49].

Наряду с описанными выше мастерскими в отдельных городах, как об этом свидетельствует Нокс, были и другого рода казенные мастерские, в которых ремесленники работали постоянно [50, с. 55]. Однако какого рода были эти мастерские, имелись ли в них зачатки разделения труда, был ли труд работающих там ремесленников свободным или содержал элементы внеэкономического принуждения, нам неизвестно.

Английские и голландские источники XVII-XVIII вв. сообщают важные факты и о такой особенности цейлонского ремесла, как существование целой иерархии каст. Наверху этой кастовой иерархии стояли касты земледельцев [50, с. 106]. На следующей ступеньке находилась каста ремесленников (20), которая, в свою очередь, подразделялась на множество мелких кастовых групп или подкаст.

———————————————————————–

(20) По данным английского историка Дж. Бэрроу, в юго-западной части острова, где был развит рыбный промысел, на втором месте в кастовой иерархии стояла каста рыбаков [ 126, с. 78].

———————————————————————–

Среди них примерно в равном положении находились четыре ремесленные касты – кузнецы, золотых дел мастера, плотники и красильщики. Хотя между членами этих каст существовали определенные различия (в том числе в одежде) и межкастовые барьеры, запрещавшие переход из одной касты в другую, тем не менее члены этих каст относились друг к другу как равные. В отдельных случаях между ними допускалось заключение браков и они могли садиться за один стол и принимать пищу в присутствии друг друга.

Очень близко к указанным выше ремесленным кастам примыкала каста слоноловов, в свою очередь подразделявшаяся несколько подкаст. Еще более низкие ступеньки на кастовой иерархической лестнице последовательно занимали касты цирюльников, гончаров, прачек, варильщиков сахара, пастухов, ткачей, плетельщиков корзин. На низшей ступени находились касты плетельщиков циновок и неприкасаемых – родиев [50, с. 109-111; 89, с. 208-210].

Считалось, что социальное положение цейлонских неприкасаемых – родиев было настолько низким, что они не могли быть даже рабами. Характеристику чрезвычайно приниженного положения членов этой касты дал французский исследователь Грандидье. «Трудно представить себе, – писал он, – более униженное и презренное положение, чем то, в котором находись родии… Они не имели права владеть землей, заниматься торговлей и принуждены были жить совершенно отдельно от других людей, на далеком расстоянии от жилища какого-либо цейлонца; они не имели права жить под кровлею, поддерживаемой двумя стенами, и называть деревней собрание своих шалашей. Родиям запрещалось черпать воду из колодцев и рек вблизи городов, и им приходилось питаться самыми отталкивающими веществами или продуктами своей ловли и охоты. На них лежала обязанность очищать дороги от падали и доставлять царям ежегодную дань, состоящую из ремней, предназначавшихся для содержания на привязи диких, недавно изловленныx слонов. Это единственный промысел, которым они могли заниматься» [258а, с. 211-212].

О существовании различных, в том числе ремесленных, каст на Цейлоне можно узнать и из голландских источников первой половины XVIII в. Так, Хейдт, подтвердив правильность основных сведений о кастах, данных Ноксом, оставил свое подробное описание занятий отдельных каст, указав при этом и какое социальное положение в обществе занимала каждая из них [24, с. 117-118].

Весьма подробные сведения о кастовой организации ремесла на Цейлоне в XVIII в. оставил нам А. Кумарасвами [144 с. 21-22, 54-65].

Кастовая система на острове не только не мешала, но даже способствовала выкачке из страны природных богатств, и по этому голландские власти, по существу, не затрагивали ее, сохраняя в том виде, в каком она существовала в более ранний исторический период.

В эпоху голландского колониального господства на Цейлоне продолжали развиваться и различные традиционные промыслы, в общих чертах уже описанные нами в предыдущее главе. Как и в более ранний исторический период, одним важных промыслов, приносившим голландским властям крупные доходы, оставался лов жемчуга. Согласно голландским источникам, относящимся ко второй половине XVII в., наиболее важные места добычи жемчуга были нанесены на карту: взяты под контроль колониальными властями. Наибольшие доходы приносили жемчужные отмели близ Манара и Тутикорина, дававшие голландцам не менее 8 тыс. патака в год [211, с. 241, 260]. Как и при португальцах, жемчужный промысел являлся монополией колониальных властей. Согласно голландским источникам, относящимся ко второй половине XVII в. наиболее крупные жемчужины, которые не проходили через самые крупные отверстия в системе бронзовых сит с различное ячеей (всего таких сит было девять), забирались в пользу казны и продавались купцам с аукциона по 80 риксталеров за штуку, а самые мелкие шли на вес.

В отдельных районах жемчужные ракушки продавались нераскрытом виде по 1 риксталеру за мешок, в котором бы 800 ракушек [46, с. 65]. Голландские власти, как в свое время и португальцы, взимали особый налог с каждого камня, с которым ныряльщики погружались в воду (см. гл. I). По голландским источникам, во второй половине XVII в. такой налог составлял 1 риксталер с камня в день [46, с. 65], а общее количество лодок, участвовавших в жемчужном промысле, по различным источникам, составляло от 120 до 450 [см. 24, с. 74: 59, с. 332; 129, с. 258], хотя эти сведения, вероятно, относились лишь к тем местам, которые были доступны очевидцам.

Основная часть добытого на Цейлоне жемчуга закупалась на на самом острове купцами, приезжавшими из других стран. Согласно отдельным документам голландских властей, только в одном 1666 году доходы от продажи жемчуга купцам, прибывшим из Персии, составили 400 тыс. флоринов [211а, с. 285]. К концу XVIII в. эксплуатация ныряльщиков за жемчугом очевидно, усилилась, поскольку в перерывах между сезонами лова жемчуга голландцы стали направлять их в другие места, где использовали для добычи особых морских раковин – ченк (21) [129, с. 193].

———————————————————————–

(21) В русской этнографической литературе XIX в. они известны под названием «морские улитки» [258a, с. 198].

Chank shell, санскр.- sankha (шанкха), научное название – Turbinella pyrum (прим. shus)

———————————————————————–

Эти раковины «чаще всего нужны были во время совершения религиозных обрядов в индуистских храмах, но иногда применялись и как сосуды для питья… Особенно большой спрос они находили в Северной Индии и в Бенгалии, где были большой редкостью…» [166, с. 146]. Количество добываемых раковин ченк при голландцах значительно возросло, так как с начала XVIII в. для этого стали использоваться лодки специальной конструкции, с которых ныряльщики стали погружаться в воду одновременно с двух сторон. Экспорт этих раковин в Индию приносил голландским властям немалые доходы (22).

———————————————————————–

(22) По данным современного цейлонского историка К. Р. де Силвы, экспорт этих раковин, добывавшихся в мелких водах вдоль побережья от Манара до Муллайтивы, давал голландским властям до 10,5 тыс. риксталеров в год [233а, т. 2, с. 482, 487]. Кроме того, примерно 22 тыс. риксталеров они получали от сдачи на откуп мест добычи этих раковин [129, с. 263, 266].

———————————————————————–

Для усиления контроля над жемчужным промыслом голландские власти в каждую лодку стали сажать по одному солдату [153, с. 65].

Несколько слов следует сказать о том, что труд ныряльщиков за жемчугом был не только чрезвычайно тяжел, но и опасен. По свидетельству французского путешественника У. Хантера, побывавшего на Цейлоне в конце XVIII в., у большинства ныряльщиков к концу рабочего дня текла кровь из носа и ушей, многие погибали от нападения акул [48, с. 262].

Об оплате труда ныряльщиков за жемчугом имеются лишь отрывочные сведения. По голландским источникам, относящимся к началу XVIII в., во время сезона лова помимо денежного вознаграждения они обеспечивались еще и питанием [46, с. 85]. В сезон добычи раковин ченк за каждую тысячу в зависимости от размеров и формы раковин им платили от 13 до 20 рикста-леров [129, с. 263, 266].

О другом традиционном промысле – отлове и приручении слонов – некоторые сведения дают английские и голландские источники второй половины XVII в. Как сообщает Нокс, слоноловы обязаны были платить королю налог в форме поставок «определенного количества бивней слонов» [50, с. 74-76]. По свидетельству А. Херпорта, служащего голландской Ост-Индской компании, находившегося на Цейлоне в 1663 г., «страна полна диких слонов, их вылавливают здесь в большом количестве, хотя поймать их нелегко, так как бегают они очень быстро и могут обогнать мчащуюся галопом лошадь… Проданные слоны отправляются в Персию, Сурат и Великим Моголам» [46, с. 49].

Имеются сведения и о ценах на слонов. Судя по замечанию другого чиновника голландских властей, немца Дж. Бехра, действительно крупного слона здесь можно купить за 600-700 риксталеров» [46, с. 9]. Немецкий чиновник Ч Швейцер, находившийся на Цейлоне в 1677 г., сообщал, что «в зависимости от размеров слоны стоят здесь от 700 до 1 тыс. риксталеров» [46, с. 50].

Некоторое представление можно составить и о количестве вылавливаемых слонов. По свидетельству А. Херпорта, «за одну операцию нередко вылавливалось до 96 слонов» [46, с. 31], а французский путешественник Корнель ле Брен сообщал в 1706 г., что за одну охоту ловили иногда и 160 слонов [59, с. 331].

Исходя из описаний различных способов отлова слонов, содержащихся в голландских и французских источниках XVIII в. [46, с. 31-49; 48, с. 210-215], можно предположить, что слоноловы во время охоты объединялись в своеобразные артели, основанные на кастовой системе. Труд слоноловов был феодальной повинностью членов определенной касты и, естественно, не оплачивался. Лишь в начале XVIII в., когда количество вылавливаемых слонов заметно возросло, голландцы все чаще стали привлекать для отлова и членов других каст, которым платили, правда, очень немного [59, с. 331], хотя известно, что во время отлова и приручения слонов многие слоноловы погибали [211, т. 2, с. 68].

В голландский период истории Цейлона по-прежнему развивался уже описанный нами промысел – добыча и обработка драгоценных камней. Судя по различным источникам второй половины XVII – начала XIX в., он в значительной степени оказался под контролем голландской Ост-Индской компании [46, с. 126; 48, с. 185; 50, с. 50; 126, с. 69]. Однако конкретных данных об этом промысле и о доходах, которые он приносил колониальным властям, источники не содержат.

Изложенный выше материал дает основание сделать вывод, что голландские колониальные власти на Цейлоне, так же как и их предшественники – португальские колонизаторы, в ремесленном производстве и промыслах проводили такую экономическую политику, которая была направлена на увеличение поступлений в казну денежных средств, оставляя, однако, достаточно широкое поле деятельности для местного и иностранного (в данном случае индийского) торгового капитала, в значительной степени все же находившегося под контролем голландской Ост-Индской компании.

Существовавшая на Цейлоне кастовая система в целом и ремесленные касты в частности не только не мешали, а, наоборот, способствовали усилению выкачки из страны природных богатств без каких-либо дополнительных усилий со стороны колониальных властей, и поэтому никаких мер, направленных на ликвидацию традиционной кастовой системы в ремесленном производстве и промыслах, голландские власти не предпринимали. Источники и литература не дают, на наш взгляд, оснований утверждать, что в ремесленном производстве в этот период возникли новые, более высокие формы экономической организации ремесла типа простой (капиталистической) кооперации или мануфактуры (23).

———————————————————————–

(23) В советской историко-этнографической литературе было высказано мнение, что в Моратуве, южнее Коломбо, голландцы создали плотницкие мастерские, выполнявшие заказы флота, а в Келании основали предприятия, изготовлявшие черепицу. Автор считает, что «это было началом развития капитанских отношений на острове и способствовало зарождению новых социальных слоев» [см. 88а, с. 73; 89, с. 58]. Нам это утверждение не представляется научно доказанным.

———————————————————————–

Длительное господство голландских колонизаторов не оказало сколь-нибудь заметного влияния на развитие производительных сил и производственных отношений на острове. В известном смысле оно даже тормозило этот процесс, так как в результате многочисленных военных экспедиций, предпринимавшихся голландскими властями с целью подчинения Кандийского государства, материальные и людские ресурсы колонии отвлекались на непроизводительные цели.

Что касается экономической политики голландских колониальных властей в важнейших отраслях сельскохозяйственного производства, то она была целиком направлена на увеличение вывоза из страны важнейших природных богатств, реализация которых на рынках Европы и Азии приносила владельцам акций голландской Ост-Индской компании баснословные прибыли.

Новой тенденцией в экономической политике, обозначившей в самом конце XVIII в., была закладка первых коричных плантаций на острове, где наряду с принудительным трудом сборщиков корицы голландцы стали частично использовать труд наемных рабочих.

В распространении протестантства на острове – голландцы проявляли большую терпимость, нежели португальцы, но и они делали все возможное для того, чтобы ограничить влияние других, «восточных», религий, хотя пытались достичь этой цели иным образом путем распространения школьного миссионерского образования.

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

3.1 Завоевание Цейлона Англией

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

Как известно, в первой половине XVIII в. Англия стала в значительной мере опережать в экономическом развитии Голландию. Правда, превращенные в капитал огромные богатства, вывезенные из колоний, все еще давали голландской буржуазии возможность выполнять роль ростовщика Европы и даже финансировать промышленное развитие самой Англии. Но удельный вес Голландии в мировой торговле с каждым годом уменьшался. Голландские купцы в основном стали выполнять посредническую роль. «История упадка Голландии как господствующей торговой нации, – писал в этой связи К. Маркс, – есть история подчинения торгового капитала промышленному капиталу» [2а, ч. I, с. 366]. К концу XVIII в. в результате промышленного переворота и связанного с этим развития мануфактур и возникновения фабричного производства Англия превратилась в развитую промышленную державу.

Потеря Голландией гегемонии в промышленности повлекла за собой отставание ее военно-морских сил. Используя свое военное превосходство, английская Ост-Индская компания повела наступление против своего главного конкурента в торговле – голландской Ост-Индской компании. Во второй половине XVIII в., когда в результате англо-французской борьбы в Индии почти вся Бенгалия оказалась в руках англичан, английская Ост-Индская компания начала готовиться к проникновению на Цейлон.

Помимо пряностей, жемчуга и драгоценных камней, прославивших остров в далекой Европе, для английских властей, видимо, имело значение и выгодное географическое расположение Цейлона, «откуда войска могли быть посланы в любую часть Индостанского полуострова быстрее и дешевле, чем даже из Бомбея или Мадраса» [206, с. 369]. Кроме того, на восточном побережье острова имелась прекрасная естественная бухта Тринкомали, которая уже во второй половине XVIII в. неоднократно использовалась англичанами для зимней стоянки судов (1), но в каждом отдельном случае им приходилось обращаться за разрешением к голландским властям. Таким образом, интерес Англии к Цейлону вызывался как экономическими, так и военно-стратегическими соображениями.

———————————————————————–

(1) 1746 по 1795 г. английский флот в общей сложности пользовался этой 15 раз [141а, с. 18].

———————————————————————–

Прежде чем начать открытое выступление против Голландии, англичане решили заручиться поддержкой правителя Кандийского государства и в 1762 г. направили в Канди первую дипломатическую миссию во главе с Дж. Пибусом [136а, с. 400; 217, с. 40]. Англичане были тепло приняты Кирти Шри Раджасингхой. В ходе переговоров Пибусу удалось выяснить, что кандийский правитель согласен предоставить англичанам концессию для строительства форта на восточном побережье Цейлона, более того, он готов разрешить им закупать кандийскую корицу, если ему будет оказана военная помощь в борьбе с; голландцами [217, с. 40-41]. Однако в результате этих переговоров договор о военной помощи все же не был подписан, так как оказалось, что Пибус не имел для этого необходимых полномочий.

В течение двух последующих десятилетий английские колониальные власти в Индии, занятые завоеванием Бенгалии и затем Майсура [подробно об этом см. 76, с. 84-245], не предпринимали попыток обосноваться на Цейлоне. Но к концу 80-х годов превосходство английского флота над голландским стало настолько очевидным, что англичане решили отобрать у Голландии один из ее фортов, расположенных на восточном побережье Цейлона, с тем чтобы использовать его как базу для дальнейшего овладения островом.

В начале 1781 г. английский флот захватил Тринкомали, оставив там небольшой гарнизон [223, с. 25]. Отсюда англичане направили для переговоров в Канди вторую дипломатическую миссию – во главе с У. Бойдом [217, с. 41], но, узнав, что Бойд уполномочен только английской Ост-Индской компанией, правитель Кандийского государства прервал переговоры.

Между тем положение английского гарнизона в Тринкомали осложнилось: в августе 1781 г. на помощь голландцам подошел французский флот, и после непродолжительной осады форт был взят французскими войсками. Англичане направили на помощь осажденному гарнизону военный флот, но он запоздал и прибыл в Тринкомали, когда форт уже был в руках французов. Здесь завязалось сражение, в котором участвовало 13 английских и 14 французских кораблей, но силы оказались равными: «бой длился целый день, но ни одна из сторон не смогла одержать победы. Оба флота понесли тяжелые потери следующее утро, не возобновляя бой, французский флот возвратился в гавань Тринкомали, а английские корабли взяли курс на Мадрас» [223, с. 27]. Но сам форт находился в руках французов недолго: по Парижскому мирному договору (1783 г.) они были вынуждены возвратить Тринкомали голландцам [194, с. 5; 223, с. 27].

Вторую, еще более решительную попытку закрепиться на Цейлоне англичане предприняли в августе 1795 г., направив для овладения Тринкомали крупный экспедиционный корпус и два сипайских батальона [217, с. 41-42]. Силы оказались неравными, и через несколько дней голландский гарнизон сдался.

Сразу же после падения Тринкомали англичане направили в Канди дипломатическую миссию во главе с Р. Андреусом, который уговорил кандийского правителя подписать так называемый предварительный договор о союзе и дружбе [34, т. 1, с. 41; 217, с. 59-60]. По условиям договора кандийский король брал на себя обязательство предоставить в распоряжение англичан 5 тыс. солдат, помогать провиантом и вести торговые отношения только с английской Ост-Индской компанией. Английское военное командование, в свою очередь, обещало после ухода голландских войск возвратить кандийскому правителю территорию, захваченную голландцами в 1766 г., разрешить кандийцам иметь 10 торговых судов и оказывать им содействие при закупке за границей необходимых товаров [217, с. 60- 61; 233а, т. 1, с. 58-60]. Договор подлежал ратификации в течение двух лет со дня подписания.

Взяв Тринкомали, английские войска морем направились к фортам на севере и на западном побережье. Полная деморализованность голландских войск сделала несложным взятие даже таких сильно укрепленных фортов, как Джафнапатам и Негомбо. В Негомбо английские войска высадились на берег и, получив подкрепление, двинулись для овладения Коломбо, гарнизон которого также не смог оказать серьезного сопротивления английским войскам, хотя это был один из наиболее мощных фортов, насчитывавший до 360 пушек различного калибра, не считая военных кораблей, охранявших форт с моря, и больших запасов военного снаряжения и продовольствия [217, с. 44]. Спустя несколько дней после начала осады голландский губернатор подписал капитуляцию, и 16 февраля 1796 г. английские войска вошли в Коломбо. Не встретив серьезного сопротивления и на внутренней территории острова, английские войска взяли большинство городов почти без боя [233а, т. 1, с. 50-51]. Одновременно вела активное наступление на позиции голландцев и кандийская армия, которой удалось овладеть важными портовыми городами Путталам и Баттикалоа.

После того как английские войска оккупировали всю территорию, находившуюся ранее под властью голландских колонизаторов, кандийский правитель, ссылаясь на условия предварительного договора о союзе и дружбе, обратился к английским властям с требованием возвратить ему территорию, захваченную у него голландцами в 1766 г. Но англичане и не собирались выполнять взятых обязательств. Ссылаясь на то, что эта территория была взята ими не у кандийцев, а у голландцев, английские власти не только отказали кандийскому королю, но даже потребовали отдать им Путталам и Баттикалоа, хотя знали, что они принадлежали этому государству с незапамятных времен.

Дальнейшие переговоры по этому вопросу оказались безрезультатными [233а, т. 1, с. 63-80], и предварительный договор о союзе он дружбе не был ратифицирован ни одной сторон. Отношения правителя Кандийского государства с англичанами стали даже более враждебными, чем с голландскими властями в последние годы их господства на Цейлоне. В первые несколько лет после завоевания захваченная ангинами территория была включена в Мадрасское президентство Индии и управление островом осуществлялось представителями английских военных властей и директорами английской Ост-Индской компании [подробнее об этом см. 89, с. 112, 118; 4, с. 79; 108, с. 18].

В целях повышения доходов казны, необходимых для содержания колониального военно-административного аппарата, английские власти уже в конце 1796 г. приступили к реорганизации существовавшей на Цейлоне налоговой системы. Это прежде всего коснулось владельцев земельных участков, засаженных кокосовой пальмой, которые по новому указу обязаны были платить в казну налог деньгами за каждую кокосовую пальму, даже если она не плодоносила. Из Южной Индии на Цейлон было прислано много профессиональных сборщиков налогов, служивших в английской Ост-Индской компании.

Непосильный налог и злоупотребления сборщиков вызвали возмущение практически всех слоев населения острова и стали причиной первого крупного антианглийского восстания крестьянских масс в 1797 г., которое началось в районе Коломбо и быстро распространилось на другие прибрежные провинции и захватило даже северные районы, населенные тамилами.

Хорошо вооруженные сипайские войска, направленные англичанами сумели подавить сопротивление разрозненных повстанческих отрядов только через год. Но восставших можно считать победителями, поскольку английские власти отменили введенный налог, а индийских сборщиков отправили на родину, назначив вместо них местных – сингальских и тамильских.

С 1 января 1800 г. Цейлон был выведен из состава Мадрасского президентства и превращен в отдельную английскую колонию. В руках губернатора, назначавшегося английским правительством, концентрировалась законодательная и исполнимая власть [108, с. 18-19].

На троне в Канди в это время был восемнадцатилетний Шри Викрама Раджасингха. Пользуясь неопытностью молодого короля, его первый министр Пилиме Талаве, втайне и незаконно претендовавший на престол, не остановился перед тем, чтобы намекнуть новому губернатору Ф. Норсу о возможном убийстве короля. Но губернатор, не отвечая прямо, предложил направить в Канди своего посла для переговоров и заключения нового договора. Тогда на остров был послан главнокомандующий английскими войсками на Цейлоне генерал-майор X. Макдоуэлл в сопровождении военного эскорта. Большая численность эскорта и особенно артиллерия насторожили кандийцев. Но переданное в пути письмо Норса, адресованное Шри Викраме Раджасингхе, а также богатые подарки несколько успокоили его, и кандийцы пропустили в столицу английскую миссию вместе с эскортом. Переговоры, длившиеся две недели, не принесли никаких результатов. Предложение Макдоуэлла о том, чтобы расквартировать «эскорт» в Канди якобы «для защиты короля», было отвергнуто, и генерал Макдоуэлл покинул кандийскую столицу.

Вместе с тем миссию было бы неправильно считать совершенно бесплодной. Достаточно сказать, что Макдоуэлл привез с собой чрезвычайно важные для Норса сведения о расстановке сил при дворе, о реальном весе самого Пилимы Талаве, о вооружении кандийской армии, о трудностях, которые встанут перед английской армией во время войны с кандийским королем [217, с. 72-74]. Обладание такой информацией отчасти облегчило задачу, которую уже поставили перед собой англичане,- подчинить Кандийское государство – и ускорило выступление английских войск на Канди. Выбрав самый ничтожный повод, Ф. Норс начал военные действия. Английские войска, выступившие из Коломбо 31 января 1803 г., возглавил Макдоуэлл. Четырьмя днями позже из Тринкомали отправилась другая английская армия под командованием полковника Барбута [217, с. 75].

Армия Макдоуэлла, не считая различного рода вспомогательных и интендантских частей, состояла из 3 рот английской пехоты, 1 роты малайских солдат, 2 бенгальских артиллерийских батарей, а также 1 тыс. наемных солдат-цейлонцев – в общей сложности 1,9 тыс. солдат. Армия Барбута -была на треть меньше. Она также состояла из нескольких рот английских солдат, которым были приданы батальон малайских солдат, служивших ранее в голландской армии, и мадрасская артиллерийская батарея [191, с. 51-74; 217, с. 77-78]. В составе английских колониальных войск на Цейлоне были и солдаты африканского происхождения – бывшие рабы, которым после победы обещали даровать свободу. Они, как мы уже упоминали, закупались на невольничьих рынках в Гоа, Бомбее и Мозамбике [214, с. 173; 233а, т. 1, с. 274] и использовались для завоевания Цейлона.

Общая численность английской армии, по оценке известного цейлонского историка К. Р. де Силвы, составляла свыше 3 тыс. солдат и офицеров [233а, т. 1, с. 98]. Примерно такую же цифру приводит и английский историк Л. Миллс [198. с. 168]. Таким образом, значительная часть английской армии состояла из наемных солдат различных национальностей.

О численности кандийских войск данных нет, но, по некоторым оценкам, она составляла от 10 тыс. до 50 тыс. [217, с 114:– 119, 122], значительно превышая армию колонизаторов, хотя и уступая ей в вооружении [217, с. 96, 101, 120].

Шри Викрама Раджасингха, как и некоторые его предшественники, рассчитывал заманить противника вглубь страны и, отрезав коммуникации, т. е. лишив продовольствия и боеприпасов, заставить отступить. Именно в это время, не раньше, он предполагал ввести в бой основные силы кандийской армии. Поэтому кандийцы из чисто тактических соображений без боя сдали все крепости, стоявшие на пути от Коломбо к столице.

Не встретила серьезного сопротивления и армия Барбута, которая шла от Тринкомали. Близ Канди 20 февраля две английские армии встретились, но брать столицу им не пришлось.

Накануне прихода англичан кандийцы сами подожгли город вывезли все сокровища. Таким образом, к приходу англичан городе никого не оказалось [166а, с. 20; 217, с. ОД-92]. В марте 1803 г. англичане посадили на трон в Канди своего ставленника, который дал присягу на верность английскому королю, а кандийское государство, по существу, оказалось на положении английского протектората [217, с. 95].

Между тем состояние английской армии, расквартированных Канди, с каждым днем становилось все более угрожающим. Она, по сути дела, оказалась в окружении. Почти все коммуникации были перерезаны и контролировались кандийцами. Не хватало продовольствия, солдаты были переведены голодный паек, не было медикаментов, и болезни распростились с поразительной быстротой. В этих условиях Макдоуэлл принял решение об эвакуации основных частей, но для охраны столицы оставил в Канди крупный гарнизон под командованием Барбута. В апреле 1803 г. английские войска ли отступление в двух направлениях – на Коломбо и Тринкомали. До Коломбо добрались очень немногие, не более солдат и офицеров. Но среди них было много тяжелораненых и через три месяца в живых осталось всего 100 человек с. 108]. Примерно такое же положение сложилось и в подразделениях, пришедших в Тринкомали.

Тем не менее губернатор Норе все еще надеялся с помощью Пилиме Талаве низложить подлинного кандийского короля.

Вернувшись в Канди, Макдоуэлл застал оставленный им гарнизон в тяжелом положении: командующий Барбут умер от тропической лихорадки, среди солдат трудно было найти тех, кто мог еще держать оружие или зарядить пушку [217, с. 111]. В гарнизоне началось брожение, участились случаи дезертирства.

Макдоуэлл решил эвакуировать оставшиеся боеспособные войска. Раненые и больные были оставлены в госпитале и с ними – небольшой гарнизон под командой майора Дж. Дэви. В Канди продолжал находиться с охраной и небольшой свитой коронованный англичанами ставленник [217, с. 118-119].

Вскоре после ухода Макдоуэлла майору Дэви донесли, что близ Канди сконцентрированы крупные военные силы кандийцев- не менее 20 тыс. Дэви решил пробиваться к Тринкомали. Вместе с английскими войсками покинул Канди и марионеточный король. На одной из переправ кандийские войска под командованием Пилиме Талаве окружили остатки английской армии, и майору Дэви пришлось сложить оружие и выдать кандийцам «короля». Все захваченные в плен были уничтожены [217, с. 120].

В столице кандийские войска ворвались в госпиталь, ограбили и убили более 100 оставленных здесь англичанами раненых и больных [54, с. 40; 191, с. 84; 217, с. 120-121].

Таким образом, первая попытка англичан подчинить Кандийское государство потерпела полный провал. Захватив большие трофеи, в том числе много пушек, Шри Викрама Раджасингха собрал крупную армию. Отдельные подразделения кандийских войск все чаще стали проникать в юго-западные и восточные провинции, оккупированные англичанами. Иногда они появлялись даже в северных провинциях, около Манара и Джафны. Положение колонизаторов на Цейлоне сделалось весьма тревожным. Норе в спешном порядке усилил гарнизоны крепостей Негомбо, Чилав, Путталам и Матара, так как другие, менее значительные крепости уже были захвачены кандийцами. Вскоре трехтысячный отряд кандийцев осадил форт Чилав. Другое войско – 12 тыс. кандийцев – начало осаду Коломбо [217, с. 140]. Однако внезапная атака англичан, поддержанная артиллерией форта, вынудила кандийскую армию начать отступление. Теперь английские войска стали одерживать одну победу за другой. Карательные экспедиции победителей широко известны жестокостью. Так, по официальным данным английских властей, «один из отрядов в ноябре 1804 г. за семь дней сжег 93 деревни и около 100 тыс. бушелей риса…» [217, с. 145].

Итак, действия английских войск, по существу, мало отличались от действий их предшественников – португальских и голландских колонизаторов, хотя масштабы существенно уменьшились.

В мае 1803 г. на пост командующего английской армией на Цейлоне вместо ушедшего в отставку Макдоуэлла был назначен генерал-майор Д. Уэмисс, имевший за плечами опыт ведения боевых действий в Америке, Вест-Индии, Италии и других странах. Ознакомившись с обстановкой и детально изучив опыт ведения боевых действий своей армии и войск кандийского короля, он решил внести в тактику войны некоторые изменения. Так, по его мнению, вместо двух крупных – по масштабам Цейлона – армий, следовало организовать небольшие (от 300 до 600 человек в каждом) мобильные подразделения [217, с. 156] и вести наступление .на столицу одновременно с разных сторон.

В сентябре 1804 г. приготовления к новому выступлению английских войск были закончены. В соответствии с полученной инструкцией военные подразделения были сформированы в шести городах: Коломбо, Негомбо, Чилав, Тринкомали, Хамбантоте и Путталаме. Основную часть армии составляли малайские солдаты и индийские сипаи. В конце сентября они почти одновременно выступили, получив приказ захватить столицу Кандийского государства [217, с. 156-174]. Но добраться до Канди удалось только отряду под командованием А. Джонсона, сформированному в Хамбантоте; наступление других было приостановлено кандийскими войсками. В Канди Джонсона, как и многих его предшественников, встретили пустые улицы. Прождав три дня и получив сообщение, что другие отряды не сумеют преодолеть сопротивление кандийской армии, Джонсон решил отступить. Но путь, по которому пришел отряд, кандийцы уже успели завалить срубленными деревьями. Поэтому англичане двинулись в восточном направлении, к Тринкомали. Во время отступления отряд был неоднократно атакован кандийцами, и немногие вернулись в расположение своих основных частей. Те, кому посчастливилось добраться, оказались в таком изможденном состоянии, что сразу же были отправлены в госпитали и, по сведениям очевидцев, «почти все вскоре умерли; очень, очень мало кому удалось выжить» [217, с. 170].

Так бесславно закончилась вторая попытка англичан подчинить Кандийское государство. Только теперь английские власти, очевидно, поняли, что для захвата требуются несравненно большие силы. Поэтому в течение последующих десяти лет они не предпринимали попыток овладеть этим государством, но продолжали внимательно следить за происходившими там событиями.

В 1805 г. вместо Норса, вышедшего в отставку, на Цейлон был назначен губернатором генерал-майор Т. Мейтленд, осуществивший на острове целый ряд реформ. В целях уменьшения расходов на содержание административного аппарата в колонии английская армия на Цейлоне, насчитывавшая к тому времени около 11 тыс. солдат и офицеров, была сокращена примерно на треть за счет укрепления дисциплины и создания батальона, состоявшего исключительно из солдат африканского происхождения, которые ставились Мейтлсндом даже выше, чем малайские и сипайские солдаты. При этом боеспособность армии «была сохранена на прежнем уровне» [217, с. 181].

Новый губернатор совершенно по-новому сформулировал основную цель политики английских властей по отношению к Кандийскому государству: Мейтленд считал необходимым установление мирных отношений с кандийским правителем, и это ему в значительной степени удалось.

Победы над англичанами создали молодому Шри Викраме Раджасингхе заслуженную славу. Из марионетки в руках придворной знати он превратился в короля, способного самостоятельно принимать важные решения. Так, несмотря на возражения феодалов, он осуществил некоторые реформы, в известной мере ограничившие произвол местных чиновников и представителей торгового капитала.

При нем были начаты большие работы по благоустройству столицы Канди, запрещена продажа спиртных напитков. По его приказу владельцы земельных участков, на которых выращивались некоторые виды экспортных культур, стали сдавать урожай на королевские склады по установленным ценам [217, с. 195-196, 201].

Самостоятельность короля не нравилась его приближенным. При дворе несколько раз организовывались заговоры, имевшие целью убийство Шри Викрамы Раджасингхи. Король жестоко казнил заговорщиков [217, с. 196]. Некоторые феодалы сумели даже поднять в провинциях несколько восстаний против короля, но все они были подавлены [217, с. 205-206; 233а, т. 1, с. 148- 153]. Иногда заговорщики обращались за помощью к английским властям, но последние, не будучи уверены в успехе, помогать не торопились, хотя и обещали.

С годами король все более склонялся к испытанному средству восточной деспотии – физическому уничтожению противников. Страшные казни вызывали глубокое недовольство широких народных масс и разочарование даже среди ближайших друзей короля. Особенно возмущало кандийцев то, что впервые за всю историю Кандийского государства король сажал в тюрьму и даже казнил буддийских священников и монахов, если уличал их в помощи заговорщикам.

Задел король и интересы купцов-мавров, которых теперь по его приказу привлекали к несению военной службы. По единодушному мнению буддийского духовенства, король оказывал буддийской сангхе мало внимания и даже посмел отобрать у нее земли двух деревень, с древнейших времен принадлежавших храму Зуба Будды в Канди [141, с. 174; 233а, т. 1, с. 150-151]. Как сообщает английский историк Г. Вудкок, «спасаясь от террора, представители различных слоев кандийского общества стали переходить на территорию, захваченную английскими войсками» [253, с. 861].

Новый губернатор Р. Броунригг был хорошо осведомлен обо всем, что происходит в Кандийском государстве. Обстановка подсказывала, что для английских войск наступает благоприятный момент. Поэтому он подготовил свои войска к походу. После обсуждения детально разработанного плана военных действий было решено начать наступление на столицу Канди одновременно с пяти сторон.

В этой операции должно было принять участие 2,7 тыс. солдат и офицеров, а в общей сложности с учетом вспомогательных и интендантских частей – не менее 4 тыс. человек. Значительная часть военных подразделений была укомплектована малайцами, сипаями и солдатами африканского происхождения (2).

———————————————————————–

(2) По мнению некоторых исследователей [102, с. 83], для завоевания Цейлона англичане использовали и непальских гуркхов, однако источниками эти сведения не подтверждаются.

———————————————————————–

Английские солдаты и офицеры, по имеющимся оценкам, составляли не более трети общей численности колониальной армии [217, с. 209-210; 233а, т. 1, с. 152- 155]. Войскам была придана легкая артиллерия.

Англичане умело использовали недовольство населения политикой Шри Викрамы Раджасингхи, распространив написанную по-сингальски прокламацию, в которой указывалось, что целью наступления английских войск является освобождение кандийцев от тирании короля, восстановление прав кандийских феодалов и буддийской сангхи и сохранение их собственности [217, с. 281-282; 233а, т. 1, с. 157].

Повод, как обычно, был выбран ничтожный (арест и ограбление кандийскими войсками десяти торговцев, проживавших в Коломбо, обвиненных в шпионаже, увезенных в Канди и там казненных). Броунригг расценил это как оскорбление подданных английского правительства и в начале января 1815 г. отдал приказ о выступлении.

На этот раз Шри Викраме Раджасингхе не удалось оказать англичанам сопротивления, хотя в его распоряжении была еще весьма сильная по тому времени армия, командующий которой, однако, давно был связан с английской разведкой [217, с. 214]. Эта армия вместе со своим командиром при первом удобном случае сдалась в плен англичанам Английские войска без единого выстрела подошли к столице и в начале февраля 1815 г. взяли ее без боя [217, с. 215-217]. Объясняя столь быстрое продвижение колониальных войск, один из свидетелей этих событий, имя которого осталось неизвестным, писал, что «английским войскам легко удалось захватить Канди, так как практически все приближенные короля были недовольны его политикой» [54, с. 51].

Через несколько дней недалеко от Канди был схвачен и выслан в Мадрас сам король [70, с. 8]. Вскоре после захвата столицы без боя сдались и другие крепости и города Кандийского государства.

Таким образом, только на третий раз попытка англичан овладеть Кандийским государством оказалась успешной. Уже через два месяца после начала наступления все Кандийское государство оказалось в руках английских властей. Представители местной феодальной аристократии, активно поддерживавшие англичан в этой операции, были награждены английскими орденами. Для сохранения завоеванных позиций крупные военные части общей численностью 1,6-1,8 тыс. солдат и офицеров были расквартированы в Канди и во всех других более или менее крупных городах и крепостях [191, с. 133; 217, с. 224].

В начале марта 1815 г. между английскими колониальными властями и представителями кандийской аристократии в Канди была подписана конвенция [54, с. 67-73; 191, с. 213-216; 217, с. 283-285]. По ее условиям вся полнота власти оказывалась в руках английского военного командования. Бывший правитель Кандийского государства был официально низложен, а его территория была включена в состав английских колониальных владений. Все права и привилегии, которыми пользовались раньше местные феодалы, а также их власть на местах, отобранная последним кандийским монархом, были восстановлены. Необходимые заверения в поддержке получили и руководители буддийской сангхи.

Впоследствии, в XIX в., некоторые из этих привилегий были постепенно отобраны, и на этой почве феодалы при поддержке буддийской сангхи дважды – в 1817-1818 гг. и в 1848 г.- поднимали на борьбу народные массы, пытаясь свергнуть господство английских колонизаторов [104, с. 82-87; 108, с. 24- 26, 57-60], но восстановить утерянный суверенитет кандийцы уже не смогли.

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

3.2 Земельно-налоговая политика английских властей в конце XVIII – первой трети XIX веков

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

Ко времени установления английского колониального господства в цейлонской деревне продолжали господствовать феодальные производственные отношения. Все казенные и домениальные земли, находившиеся ранее в собственности португальских, а позже голландских колонизаторов, перешли в собственность английских властей. Остальная часть земли по-прежнему находилась в руках местных – цейлонских и тамильских- феодалов. В полной неприкосновенности сохранилась и собственность буддийских и индуистских храмов и монастырей, а также христианской (католической и протестантской) церкви [129, с. 209-302; 144, с. 23-27; 249, с. 103-110], В отдельных районах острова ставки феодальной ренты, присваивавшейся землевладельцем, составляли четвертую или пятую часть валовой продукции, собранной крестьянином с обрабатываемого им участка, но если землевладелец обеспечивал крестьянина рабочим скотом или семенами, эта часть была еще больше, а доля крестьянина соответственно снижалась [129, с. 209].

По-видимому, весьма широкое распространение получила продуктовая рента (испольщина), которая, вне сомнения, явилась одним из крупных препятствий на пути развития пронзительных сил в цейлонской деревне. В этой связи нельзя не согласиться с мнением современного цейлонского историка Р. де Силвы, который считает, что «на большей части земель, где крестьяне обязаны были выплачивать землевладельцу половину собранного урожая, столь высокая ставка феодальной рентты имела тенденцию сдерживать развитие сельского хозяйства крестьян нередко вынуждали обрабатывать землю феодала и выплачивать ему половину урожая с помощью кнута» !33а, т. 2, с. 351].

Имеются данные, что цейлонские крестьяне, обрабатывающие земли феодалов в течение длительного времени (например, несколько десятков лет или на протяжении жизни нескольких поколений), обладали уже весьма значительными правами на эту землю; правда, в этом случае речь идет, очевидно, лишь о праве эксплуатируемого феодалом крестьянина обрабатывать данный участок и получать за это долю урожая. Одной из особенностей землепользования на Цейлоне было широкое распространение отработочной ренты. Значительная часть цейлонского крестьянства и сельских ремесленников по традиции владела своими участками на основе выполнения определенных, установленных обычаем повинностей в пользу землевладельца или главы сельской общины в соответствии с принадлежностью к той или иной касте.

Стремясь унифицировать ставки земельного налога (что было совсем не просто из-за большого разнообразия форм земельных держаний на острове), английские колониальные власти отличие от своих предшественников не стали начинать с проведения переписи земель, а разработали ряд мероприятий имевших своей целью повышение уровня прямого налогообложения отдельных групп землевладельцев. Первым объектом налогообложения стали земли, засаженные кокосовой пальмой. В соответствии с принятым в конце XVIII в. законом владельцы участков, на которых росло свыше 50 кокосовых пальм, должны были платить налог 1 фанам, или 2 пенса, в год за каждое дерево [129, с. 32].

Как мы уже упоминали, английские колониальные власти завезли из Южной Индии целую «армию» – около 32 тыс. – сборщиков налога, имевших в этом деле большой опыт [249, 03]. В условиях относительно слабого развития товарно-денежных отношений на Цейлоне в конце XVIII в., а главное – потому, что новый налог следовало выплачивать независимо от плодоносили пальмы или нет, он лег тяжелым бременем лечи широких слоев населения Цейлона, и прежде всего крестьянства. Первые же попытки сбора этого налога вызвали мощное (нередко вооруженное) сопротивление всех слоев общества, в том числе и горожан, у которых кокосовая пальма росла на приусадебном участке, что уже через год колониальные власти были вынуждены в срочном порядке этот налог отменить [129, с. 33, 323].

Потерпев неудачу в попытке обложить земли под кокосовой пальмой, колониальные власти в самом начале XIX в. предприняли попытку несколько изменить существовавшую систему феодального землевладения, основанную на несении так называемой «личной службы». Необходимость изменения этой системы была связана как с политическими, так и с экономическими факторами. Первое было вызвано стремлением английских властей ослабить позиции местных феодалов, так как существовавшая система землевладения, основанная на «личной службе», «давала возможность феодалам использовать ее для достижения своих корыстных целей, а установить какой-либо контроль за тем, как использовалась эта “личная служба”, особенно в отдаленных от центра провинциях, практически было невозможно» [129, с. 291].

С экономической точки зрения эта система мешала увеличению поступлений в казну, так как владельцы таких участков были освобождены от уплаты земельного налога и, следовательно, основная часть продукции, выращиваемой крестьянами, в виде феодальной ренты присваивалась самими феодалами-землевладельцами. Путем введения единого земельного налога в виде части собранного урожая вместо существовавшей ранее системы землевладения, основанной на «личной службе», колониальные власти рассчитывали значительно увеличить поступления в казну различных видов продовольствия, и прежде всего риса, основная часть которого шла на обеспечение питанием контингента солдат и офицеров колониальной армии.

Закон о ликвидации феодального землевладения, основанного на несении «личной службы», был принят властями в 1801 г. [129, с. 290].

Теперь местные феодалы, владевшие землями ниндагам, «лишались права на владение этими землями и превращались в обычных чиновников колониальной администрации, получавших соответствующую зарплату» [цит. по: 195, с. 80- 81]. Одновременно отменялись все повинности, которые обязаны были нести крестьяне за право владения участком на этих землях. Вместо несения повинностей они теперь обязывались выплачивать колониальным властям земельный налог, составлявший четверть урожая с земель под рисом и десятую часть урожая других продовольственных культур [20, т. 2, с. 277]. Но эта ставка земельного налога была чрезвычайно высокой и, видимо, по-прежнему являлась препятствием на пути развития производительных сил в цейлонской деревне, «ибо трудно ожидать от тех, кто отдает властям четверть или половину собранного урожая, заинтересованности в улучшении сельскохозяйственного производства» [129, с. 300]. Большинство крестьян оказывались не в состоянии выплачивать установленный налог.

Поняв это, колониальные власти опубликовали ряд указов, унифицировавших земельный налог до одной десятой части урожая. Была ликвидирована также существовавшая ранее феодальная система землевладения, основанная на совместном владении одним участком. Теперь владельцы таких земель обязывались передать право владения в руки одного хозяина, а другие совладельцы могли получить в виде компенсации за потерю права на землевладение определенную сумму. Размер компенсации устанавливался на основе рыночной цены на землю. Участок юридически закреплялся за новым собственником, который и облагался установленным земельным налогом. Для юридического оформления прав на земельную собственность колониальные власти создали топографический департамент с отделениями в каждой провинции.

После завоевания Кандийского государства действие закона, заменявшего феодальную форму землевладения, основанную на несении «личной службы», земельным налогом в форме десятины урожая, постепенно было распространено и на все кандийские провинции [20, т. 2, с. 235], но с некоторыми, весьма важными особенностями.

Во-первых, этот закон, принятый в ноябре 1818 г., касался только земель под рисом, тогда как земли под другими культурами (прежде всего под кокосовой пальмой) освобождались от налога.

Во-вторых, от налога освобождались участки, принадлежавшие буддийским и индуистским храмам и монастырям, в собственности которых находилась значительная часть обрабатываемой земли (в отдельных провинциях – до половины общего числа деревень и до 60% площади орошаемых земель [225, с. 812]).

В-третьих, от этого налога освобождались земли, принадлежавшие крупным феодалам, занимавшим видные посты в системе колониальной администрации и проявившим свою лояльность во время восстания 1817-1818 гг. [445, с. 381]. В двух последних случаях эти уступки в виде освобождения от налога объяснялись стремлением колониальных властей привлечь на свою сторону определенную часть феодально-клерикальных элементов и заручиться их поддержкой.

В-четвертых, в отдельных провинциях налоговая ставка была снижена с одной пятой до одной десятой части урожая в знак признания особой лояльности местных крестьян, не поддержавших восставших в 1817-1818 гг. Провинции – «лидеры» восстания, напротив, были обложены повышенным налогом в размере одной пятой части урожая (3) [45, с. 380].

———————————————————————– 

(3) Этот факт использования налоговой системы непосредственно в политических целях является чрезвычайно важным, и К. Маркс счел необходимым его подчеркнуть [За, с. 137].

———————————————————————– 

Особого рассмотрения заслуживает вопрос о методах взимания земельного налога [166а, с. 119-145; 225, с. 809-824; 225а, с. 116-146].

В первой половине XIX в. земельный налог с цейлонских крестьян взимался исключительно в натуральной форме, что в известной мере может служить еще одним, хотя и косвенным доказательством относительно слабого развития товарно-денежных отношений в цейлонской деревне. Английские источники и литература свидетельствуют о том, что сбор земельного налога либо проводился чиновниками колониальных властей, либо сдавался на откуп частным лицам, которые давали гарантию поставить с определенного участка земли (казенной) предполагаемое количество риса [129, с. 304].

Откупщиками земельного налога обычно были представители торгово-ростовщических слоев. Нередко на право сбора налога претендовало несколько откупщиков, и в этом случае колониальные власти предоставляли право сбора тому, кто обязывался поставить большее количество риса.

Право на сбор земельного налога вместе с обязательством поставить колониальным властям определенное количество риса регистрировалось в районном земельном управлении (каччери), где и происходил этот своеобразный «аукцион» по продаже права на сбор земельного налога.

Следует заметить, что сами откупщики налога называли предполагаемое количество сдающегося риса только тогда, когда на полях появлялись первые всходы. О времени уборки урожая крестьяне сообщали в земельное управление, и откупщик налога приезжал в соответствующую деревню, и уже в его присутствии происходили уборка урожая и его раздел.

По закону откупщик имел право на получение только той доли, которая была установлена колониальными властями, т. е. десятой части урожая. Но в действительности по различным причинам откупщики нередко забирали у крестьян четверть или даже половину урожая и таким образом присваивали себе значительную часть производимого ими прибавочного продукта.

Если не находилось желающих стать откупщиками или колониальные власти считали, что откупщики занизили оценку предстоящего урожая (4), сбор установленного налога проводился местными чиновниками колониальной администрации.

———————————————————————–

(4) Когда случались наводнение или засуха и урожай целиком или частично погибал, колониальные власти не претендовали на урожай.

———————————————————————–

Рассмотренная выше система сбора земельного налога в первые десятилетия английского колониального господства в целом отвечала интересам колониальных властей, и есть сведения, что она давала им возможность увеличивать сборы риса, поступавшего на склады колониальных властей.

По далеко не полным данным, только в дистриктах Тринкомали, Джафнапатам, Манар, Ванни и некоторых других количество риса, собранного в качестве земельного налога, возросло со 128,7 тыс. парра (5)_ (1806 г.) до 255,5 тыс. парра (1811 г.) [129, с. 299].

———————————————————————–

(5) 1 парра равен 82 английским фунтам.

———————————————————————–

В отдельных местах, например в дистрикте Баттикалоа, наблюдался еще более значительный рост поступлений риса: 19 тыс. парра (1806 г.) и 71 тыс. парра (1811 г.) [233а, т. 2, с. 358].

Соответственно возрастали и доходы казны от реализации этого риса: они увеличились с 27 тыс. ф. ст. (1802 г.) до 34 тыс. ф. ст. (1812 г.). В кандийских провинциях в 20-х годах XIX в. они колебались от 9 тыс. до 13 тыс. ф. ст. [233а, т. 2, с. 374-381].

Вместе с тем описанная выше система сбора земельного налога, по мнению многих английских чиновников, имела ряд недостатков, на которые они неоднократно обращали внимание колониальной администрации. Прежде всего эта система, по их мнению, тормозила рост поступлений в казну, поскольку откупщики стремились максимально занизить оценку предстоящего урожая.

Крупным недостатком этой системы английские чиновники считали и то, что она предоставляла слишком большие права откупщикам налогов и колониальные власти не могли их контролировать. Кроме того, поскольку откупщики имели постоянные и тесные контакты с чиновниками земельных управлений, то они легко обходили установленные законы, так как коррупция в административном аппарате колониальных властей являлась широко распространенным явлением.

Эта система создавала большие возможности и для обмана крестьян. Большинство крестьян были неграмотны, и даже для того, чтобы подать в районное земельное управление сведения о времени созревания и начала уборки урожая, им нужна была помощь тех же откупщиков, которые использовали это обстоятельство в своих интересах. Поскольку откупщики нередко выполняли и функции ростовщиков, ссужая крестьян под высокие проценты семенами или небольшими денежными суммами, крестьяне в конечном счете были вынуждены соглашаться на те условия выплаты доли урожая, которые предлагал откупщик.

Таким образом, используя различные методы внеэкономического принуждения, откупщики изымали у крестьян значительную часть производимого ими прибавочного продукта и тем самым тормозили процесс развития производительных сил в цейлонской деревне.

Несколько слов следует сказать о политике колониальных властей в области ирригационного строительства. В самом начале XIX в. для строительства новых стратегических дорог на Цейлоне английские власти создали специальную строительную организацию. Она состояла из 17 строительных отрядов, в каждом из которых было до 240 ремесленников различных специальностей [56а, с. 215; 167, т. 1, с. 60, т. 2, с. 230; 233а, т. 2, с 405-407, 412]. Работы велись под руководством английских инженеров. Эта организация частично была использована английскими властями и для строительства новых ирригационных каналов, дамб, а также для восстановления древних водохранилищ. Организация этих работ вызывалась необходимостью обеспечивать продуктами питания быстро возраставшее городское население и гарнизоны колониальных войск.

Наиболее трудоемкие земляные работы, так же как при строительстве дорог, выполнялись цейлонскими крестьянами и ремесленниками, которые мобилизовались на эти работы по системе раджакария. В нашем распоряжении нет сведений, которые могли бы достаточно полно характеризовать деятельность этой организации. Известно только, что уже в начале XIX в. колониальным властям удалось восстановить несколько небольших водохранилищ, а также построить каналы в районах Путталама, Негомбо и Кириме, позволившие увеличить площадь орошаемых земель на 5,6 тыс. акров [206, с. 324].

Но в целом начавшееся восстановление древних водохранилищ и каналов еще не могло оказать сколько-нибудь заметного воздействия на изменение продовольственного баланса колонии, так как попытки восстановления более крупных водохранилищ, а также осушения болот с целью расширения обрабатываемой площади под рисом, по существу, не удались [20, т. 2, с. 323-324]. В конце XVIII – начале XIX в. Цейлон ежегодно ввозил из Южной Индии 70-80 тыс. мешков риса (мешок содержал 164-174 ф.); к концу 20-х годов XIX в. объем импорта составлял уже 322,9 тыс. мешков.

Таким образом, уже в начале XIX в. земельно-налоговая политика весьма широко использовалась английскими колониальными властями для достижения своих экономических и политических целей. В результате ликвидации некоторых форм феодального землевладения, в известной мере сковывавших процесс утверждения буржуазной частной собственности, англичанам удалось ослабить позиции определенных слоев местных феодалов. Унифицировав и распространив на всю территорию острова единый земельный налог, а также восстановив несколько древних водохранилищ, колонизаторы добились увеличения общего объема риса, поступавшего на склады колониальных властей в форме земельного налога.

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

3.3 Политика в области экспортных отраслей сельского хозяйства в первой трети XIX веков

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

В начале XIX в. наиболее прибыльной культурой по-прежнему оставалось коричное дерево. Но никакого опыта в выращивании этой культуры у новых колониальных властей практически не было. Поэтому в первые годы своего господства на Цейлоне они использовали методы, которые были разработаны их предшественниками – португальскими и голландскими колонизаторами.

Ответственность за сбор и производство определенного количества корицы была возложена на английского чиновника, стоявшего во главе особого департамента корицы.

Монопольное право на экспорт корицы было передано английской Ост-Индской компании, которая стала заключать с колониальными властями на Цейлоне контракты на поставку ей определенного количества корицы. При этом право продления контракта оставалось за колониальными властями. Контракты заключались обычно на три-четыре года. По условиям первого контракта, заключенного в 1802 г., английская Ост-Индская компания обязывалась ежегодно выплачивать колониальным властям 60 тыс. ф. ст. [129, с. 245; 198, с. 204] при условии, что последние будут поставлять ей по установленной цене 400 тыс. ф. корицы в год [233а, т. 1, с. 415]. В последующие годы условия контрактов несколько раз менялись [166а, 150-51; 198, с. 203-208; 233а, т. 2, с. 424].

Контракты заключались не только на поставку определенного количества, но предусматривали и качество. Английская Ост-Индская компания, как правило, закупала высшие сорта корицы, экспортировавшиеся в Европу. Для определения качества (сорта) корицы Компания в своем штате имела специального чиновника. Корица низших сортов, забракованная этим чиновником, составляла нередко до четверти общего количества и экспортировалась английскими властями в страны Ближнего и Среднего Востока и частично в Южную Америку [145, с. 416], но эта корица в английскую статистику не включалась.

В первые годы английского колониального господства собираемая на Цейлоне корица поступала на склады колониальных властей в основном из джунглей на территории Кандийского государства и в меньшем количестве с заложенных еще голландцами казенных плантаций.

Поскольку отношения колониальных властей с кандийским правителем в этот период были чрезвычайно натянутыми, сборщикам с большим трудом удавалось проникать на территорию этого государства, и поэтому колониальные власти далеко не всегда могли обеспечить поставку предусмотренного контрактом количества корицы. Но директора английской Ост-Индской компании, получая от экспорта цейлонской корицы крупную прибыль (6), предпочитали не поднимать вопроса о невыполнении колониальными властями условий контракта, полагая, очевидно, что некоторое уменьшение прибыли с лихвой окупится, если Компании удастся заключить контракт на новый срок.

———————————————————————–

(6) По имеющейся оценке, чистая прибыль Компании в 1806-1808 гг. в среднем составляла 84 тыс. ф. ст. в год [198, с. 207].

———————————————————————–

По официальным данным английских властей, казенные плантации коричного дерева ко времени захвата англичанами юго-западной части Цейлона оказались в запущенном состоянии [15, с. 339]. Плантация в Моратуве, например, заросла джунглями, на плантациях в Кадиране и Экела обрабатывалась только десятая часть общей площади и т. д. [233а, т. 2, с. 421]. Единственная плантация, дававшая сравнительно большое количество корицы, была в Марадане, близ Коломбо. Используя накопленный на этой плантации опыт, колониальные власти решили полностью освободиться от поставок корицы из джунглей Кандийского государства. С этой целью они осуществили целый ряд организационных мероприятий, которые в конечном счете привели к повышению роли казенных плантаций в производстве корицы.

Прежде всего в целях уменьшения издержек производства в самом начале XIX в. была проведена реорганизация системы управления казенными плантациями, в результате чего административные расходы на содержание коричных плантаций были снижены с 15 тыс. до 4 тыс. ф. ст. в год [233а, т. 2, с. 420].

В Велисара была заложена новая коричная плантация, а площади ранее существовавших были расширены. В результате общая площадь казенных плантаций достигла почти 13 тыс. акров [233а, т. 2, с. 424-428]. В коричные плантации колониальные власти ежегодно вкладывали до 4-6 тыс. ф. ст. [198, с. 207; 233а, т. 2, с. 427]. На казенных плантациях англичане стали широко использовать новейшие агротехнические методы; окапывание стволов деревьев, прополку, прочесывание леса, освобождение коричных деревьев от затенения их другими деревьями и т. п. [138, с. 374].

Площадь казенных коричных плантаций удалось расширить в результате привлечения к этому местных чиновников – мудальяров, находившихся на службе в департаменте корицы. Каждому из них английские власти предложили освоить определенный участок земли и засадить его коричными деревьями. За это им обещали предоставить дополнительные привилегии, наградить орденами, а участкам присвоить их имена. Многие чиновники на это охотно согласились и в 1806 г. приступили к работам. В результате площадь посадок под коричным деревом расширилась [138, с. 372].

Для охраны казенных плантаций был принят целый ряд новых, весьма строгих законов, согласно которым любое повреждение коричных деревьев на казенных плантациях, а также разведение костров, постройка жилищ, использование территории под пастбище и т. д. карались штрафом от 10 до 100 риксталеров или тюремным заключением сроком от 1 до 6 месяцев. Вывоз семян или саженцев коричного дерева рассматривался как тягчайшее преступление. Совершившие его ссылались на каторгу, а корабль, на котором пытались вывезти саженцы, подлежал конфискации [233а, т. 2, с. 419, 426].

В результате всех этих мер, направленных на укрепление и расширение собственности колониального государства, общий объем производства корицы на Цейлоне значительно возрос. Об этом, в частности, могут свидетельствовать данные об увеличении объема ее экспорта. Так, в 1804-1808 гг. Ост-Индской компании удавалось экспортировать с Цейлона в среднем 3440 кип в год, а уже в 1808-1814 гг. -она в среднем вывозила 4800 кип [подсчитано по 138, с. 373-374]. При этом основная часть корицы собиралась уже не в кандийских джунглях, а на казенных плантациях. Объем производства на этих плантациях увеличился среднем с 3340 кип в 1804 г. до 5032 кип в 1808 г. [138, с. 373].

После завоевания в 1815 г. Кандийского государства политика английских колониальных властей в отношении производства корицы подверглась существенному пересмотру. Поскольку теперь сбор этой пряности в джунглях бывшего Кандийского государства стал осуществляться беспрепятственно, то общее количество собранной корицы резко возросло (7).

———————————————————————–

(7) В 1815 г., например, на острове было собрано всего 9600 кип корицы, . примерно в 2-2,5 раза больше, чем в среднем за предшествовавшее десятилетие [138, с. 374], хотя качество собранной корицы в целом снизилось.

———————————————————————–

Это, в свою очередь, позволило собирать корицу с казенных плантаций раз в два года [233а, т. 2, с. 425]. Но даже в этом случае экспорт корицы сохранился на высоком уровне и в 1815-1821 гг. колебался от 4 тыс. до 7 тыс. кип в год [138, с. 375; 233а, т. 2, с. 424]. Это увеличение в значительной мере следует отнести за счет того, что в бывшем Кандийском государстве колониальные власти разрешили заниматься сбором корицы и представителям некоторых других каст (8).

———————————————————————–

(8) По имеющимся данным, во второй половине 20-х годов XIX в. в департаменте корицы было зарегистрировано около 15 тыс. сборщиков корицы из касты салагама и около 5 тыс. из других каст [233а, т. 2, с. 428].

———————————————————————–

Немаловажную роль сыграло, очевидно, и то обстоятельство, что в 1819 г. колониальные власти упразднили должность представителя английской

Ост-Индской компании на Цейлоне и Компания была вынуждена принимать всю корицу независимо от ее качества.

В последующие годы объем экспорта цейлонской корицы еще более возрос. К 1826 -1830 гг. он составил в среднем 6472 кипы [подсчитано по 198, с. 208, 209].

Однако чрезмерно быстрое увеличение объема экспорта имело и свою оборотную сторону. Качество корицы, поступавшей из джунглей бывшего Кандийского государства, было намного хуже, чем качество корицы с казенных плантаций. Поэтому Ост-Индская компания иногда отказывалась принимать , считая, что она не соответствует принятому в Европе стандарту [233а, т. 2, с. 421].

Заключая в 1821 г. новый контракт, Компания поставила условие: ограничить экспорт низких сортов корицы в страны Востока. При этом, видимо, имелось в виду, что низкосортная корица может вытеснить на европейском рынке корицу высшего сорта, которая экспортировалась Компанией. Однако колониальные власти на острове не приняли это условие (поскольку в этом случае доходы казны сократились бы среднем на 12 тыс. ф. ст. в год) и отказались возобновить контракт [подсчитано по 233а, т. 2, с. 430].

Так была ликвидирована монополия на экспорт цейлонской корицы. В результате круг предпринимателей, которые стали участвовать в экспортной торговле цейлонской корицей, значительно расширился. Аукцион по продаже цейлонской корицы был перенесен из Лондона в Коломбо, и приезжавшие из Лондона представители экспортных фирм и купцы из других стран получили право закупать и экспортировать корицу в любую страну [198, с. 207-208].

На это, собственно, и рассчитывали колониальные власти, ожидая, что в результате свободной конкуренции цены на корицу повысятся. Однако этот расчет не оправдался, и отмена монополии Ост-Индской компании не принесла желаемых результатов. Хотя число фирм, участвовавших в торговле, и увеличилось, их представители договаривались поддерживать цены на самом низком уровне [198, с. 208]. Поэтому в 1826 г. аукцион был вновь перенесен в Лондон.

Для увеличения поступлений в казну от экспорта корицы колониальные власти в 20-х годах XIX в. предприняли еще ряд мер, направленных на дальнейшее снижение издержек производства на казенных плантациях. В результате вторичной реорганизации управления коричными плантациями им удалось снизить издержки производства до 1 пенса за 1 ф., тогда как при голландцах они составляли 5 пенсов. Но в целом выгоды оказались не столь значительными, как могло показаться на первый взгляд, поскольку цены на корицу в это время имели тенденцию к понижению.

Во второй половине 20-х годов, когда запасы нереализованной корицы Ост-Индской компании истощились, а экономическое положение в Европе стабилизировалось, спрос на цейлонскую корицу вновь значительно возрос и цены повысились.

Значительно увеличились и доходы английских колониальных властей: если в 1826 г. от реализации корицы они получили всего 42,4 тыс. ф. ст., то в 1831 г.- уже 106,4 тыс. ф. ст. [подсчитано по 233а, т. 2, с. 435]. Общая сумма доходов колониальных властей от продажи цейлонской корицы в 1823-1833 гг. составила около 850 тыс. ф. ст. [233а, т. 2, с. 435] плюс доходы от продажи корицы на восточный рынок – в среднем 12 тыс. ф. ст. в год [подсчитано по 233а, т. 2, с. 430], а также доходы от продажи коричного масла, вырабатывавшегося из коры и листьев коричного дерева, – в среднем 500 ф. ст. в год [233а, т. 2, с. 433].

Однако уже в конце 20-х – начале 30-х годов продавать корицу по установленным ценам становилось все труднее. Объем нереализованной корицы вновь стал возрастать и к 1830 г. превысил уже 1,4 млн. ф. ([198, с. 208; 233а, т. 2, т. 441]. Эти «запасы» в известной мере отражали нежелание колониальных властей снижать цены на цейлонскую корицу, но удержать их на высоком уровне все же не удалось. Теперь и другие страны, куда раньше экспортировалась цейлонская корица, в том числе Индия, Ява, Бразилия, сами стали ее выращивать, а некоторые даже и экспортировать [233а, т. 2, с. 438]. Кроме того, на мирвом рынке у корицы появился конкурент – кассия (заменитель корицы), которая к тому времени выращивалась уже во этих странах Востока.

Для широких слоев населения, в особенности беднейших, корица из-за высоких цен была недоступна, а кассия по вкусу сильно напоминала корицу, что и обусловило постепенное увеличение ее потребления вместо корицы.

В Европу кассия ввозилась из Китая и некоторых других стран Юго-Восточной Азии. В конце XVIII – начале XIX в. ее потребление в Европе было относительно небольшим, но, поскольку она была несравненно дешевле корицы (9), ее популярность быстро росла, и концу 20-х годов уже продавалось до 837 тыс. ф. кассии в год, (т.е. примерно в полтора раза больше, чем общий объем вывозимой с Цейлона корицы.

———————————————————————–

(9) В конце 20-х годов 1 ф. кассии в Лондоне стоил 5,5-7,5 пенса, тогда как корица (в зависимости от сорта) продавалась по 4-8 шилл. за 1 ф. [210, с. 198; 233а, т. 2, с. 440].

———————————————————————–

Огромный разрыв в уровне цен корицы и кассии, а также нежелание колониальных властей снизить цены на корицу вынудили английских предпринимателей в конце 20-х годов поставить в парламенте вопрос об отмене монополии колониальных властей на экспортную торговлю цейлонской корицей.

Другой экспортной культурой, которая привлекала внимание английских колониальных властей, было кофейное дерево. Как и раньше, оно выращивалось на небольших, площадью до 10 акров, участках, принадлежавших обычно кандийским феодалам и зажиточной сельской верхушке, которые сдавали эти земли в аренду местным крестьянам.

Продукция, собранная в этих хозяйствах, обычно скупалась купцами-маврами (10) либо индийскими купцами, принадлежавшими к различным торговым кастам, причем последние широко использовали практику выдачи крестьянам авансов для выращивания кофейного дерева [129, с. 174-175; 233а, т. 2, с. 483].

———————————————————————–

(10) В советской экономической литературе было высказано мнение, что возделыванием кофе занимались и сами мавры [см. 93, с. 15], однако этот тезис нам кажется недоказанным.

———————————————————————–

Вся продукция вывозилась в Индию, а оттуда в страны Ближнего Востока. Агротехника выращивания этого дерева, а также методы обработки кофейных зерен были чрезвычайно примитивны, почва не удобрялась, деревья не окучивались. Из-за опасения, что зерна могут склевать птицы, урожай часто собирался недозревшим. Из-за того кофейные зерна продавались не по весу, а по объему, иногда перед продажей крестьяне на несколько дней опускали воду, чтобы они набухли [239, с. 22]. Все эти факторы словили низкое качество цейлонского кофе (11).

———————————————————————–

(11) В начале XIX в. колониальные власти опубликовали указ, запрещавший опускать кофейные зерна в воду перед продажей, и за нарушение установили штраф в размере 10 риксталеров. Но в целом качество цейлонского кофе в этот период продолжало оставаться низким.

———————————————————————–

Однако некоторые представители колониальных властей считали (и, видимо, не без оснований), что если производство кофе поставить на научную основу и выращивать его в крупных масштабах, то и качество можно улучшить и со временем сделать эту культуру прибыльной.

В начале XIX в. английские власти восстановили заброшенные голландцами казенные кофейные плантации в районах Негомбо и Галле [15, с. 304]. Одновременно офицер английских колониальных войск капитан де Буше заложил частную кофейную плантацию [233а, т. 2, с. 483]. Однако опыт показал, что климатические и почвенные условия в прибрежных провинциях юго-западной части острова не вполне благоприятны для выращивания этой культуры и прибыльное производство кофе наладить не удается.

Поэтому уже в 1807 г. колониальные власти отказались от попыток создания плантаций кофейного дерева, а восстановленные ими казенные плантации были вновь заброшены. То же самое был вынужден сделать и владелец первой кофейной плантации. По объем производства кофе, который выращивался в мелких крестьянских хозяйствах, постепенно увеличивался, о чем, в частности, свидетельствуют следующие данные: в первом десятилетии XIX в. экспорт кофе (12) составлял в среднем 261,5 тыс. ф. в год, во втором десятилетии – 434,8 тыс. ф. в год (233а, т. 2. с. 483], т. е. почти удвоился.

———————————————————————–

(12) Поскольку на самом Цейлоне кофе-напиток в первой половине XIX в. не был известен широким массам, то весь кофе вывозился [67, с. 48]. Поэтому данные экспорта, на наш взгляд, в точности соответствуют объему его производства.

———————————————————————–

В 1819 г. цейлонский кофе (около 30 тыс. ф.) впервые был вывезен в Англию одним из представителей немецкого торгового капитала. Этот опыт, видимо, оказался удачным, и вывоз цейлонского кофе сделался регулярным, и к 1821 – 1825 гг. представители английского торгового капитала вывозили с Цейлона в среднем 1 млн. ф. кофе в год [233а, т. 2, с. 484]. Эта тенденция увеличения объема экспорта кофе за счет расширения масштабов мелкотоварного и различных форм докапиталистического производства наблюдалась и в последующие годы [15, с. 304; 233а, т. 2, с. 483-484; 239, с. 29].

В начале 20-х годов XIX в. в английских предпринимательских кругах вновь возродилась идея о возможности прибыльного вложения капитала на Цейлоне, поскольку с завоеванием Кандийского государства открылись новые перспективы для выращивания кофейного дерева на основе крупного производства.

Новый эксперимент закладки частных кофейных плантаций был осуществлен в 1823 г. Это были уже крупные по тому времени хозяйства, в которых использовался труд наемных рабочих, завезенных из Южной Индии [31, с. 67; 166а, с. 56, 94; 198, с. 226; 239, с. 18]. Почти одновременно с частными плантациями была заложена и казенная кофейная плантация в Перадении, близ Канди, предназначавшаяся в основном для проведения экспериментальных и научно-исследовательских работ [166а, с. 94; 233а, т. 2, с. 484].

Английские плантаторы получали от колониальных властей помощь, которая стимулировала развитие крупного производства. В частности, земля под плантации выделялась бесплатно, владельцы плантаций на десять лет освобождались от уплаты земельного налога и экспортной пошлины на вывоз кофе [20, т. 2, с. 279]. Кроме того, колониальные власти брали на себя основную часть расходов, связанных с прокладкой дорог в районы создания кофейных плантаций.

Но в целом этих мер оказалось недостаточно. Возникли трудности с наймом рабочей силы, повлияла и дискриминационная политика английского правительства, отказавшегося по целому ряду причин снять преференциальные пошлины на кофе, экспортируемый из Вест-Индии и Южной Америки [подробнее см. 93, с. 15-16]. Плантаторы не смогли наладить прибыльное производство, и большинство первых плантаций вскоре были заброшены, а казенная плантация продана [198, с. 226 ; 233а, т. 2, с. 484]. Таким образом, первые попытки создания крупных хозяйств по производству кофе потерпели провал.

В дальнейшем, вплоть до конца 20-х – середины 30-х годов XIX в., производство кофе на Цейлоне по-прежнему продолжало развиваться за счет расширения мелкотоварного и различных форм докапиталистического производства. Экспорт цейлонского кофе в 1827 г. составил почти 1,8 млн. ф., а в 1837 г. достиг 6,7 млн. ф. (13) в год [15, с. 304].

———————————————————————–

(13) В советской исторической литературе есть точка зрения, что производство кофе в этот период «росло очень медленно» [cм. 108, с. 36], однако, по нашему мнению, она не подтверждается.

———————————————————————–

Производству других видов экспортной сельскохозяйственной продукции (плоды арековой пальмы, индиго, перец, кардамон, табак, ценные породы деревьев и др.), вывозившейся главным образом в Индию и другие страны Востока, английские колониальные власти уделяли несравненно меньшее внимание, однако стимулировали выращивание этих культур.

Наибольший доход в казну приносил экспорт плодов арековой пальмы. Поскольку значительная часть их закупалась купцами на территории Кандийского государства, объем экспорта в отдельные годы сильно колебался: в конце XVIII в. с Цейлона вывозилось около 16 тыс. амунам в год, в начале XIX в.- только 8,5 тыс. амунам.

После завоевания Кандийского государства закупки орехов арековой пальмы резко возросли, и к концу 20-х – началу 30-х годов XIX в. их объем достиг в среднем 19,8 тыс. амунам в год [233а, т. 2, с. 478-482]. Практически все они вывозились в Индию, на Коромандельское и Малабарское побережья. Экспортная пошлина на плоды арековой пальмы давала английским колониальным властям около 120 тыс. риксталеров дохода в год [129, с. 160-167].

В северной части Цейлона, на п-ове Джафна, широко распространенной экспортной культурой был табак, выращиванием которого занимались тамильские крестьяне. Колониальные власти закупали табак по установленным ценам. Между колониальными властями и непосредственными производителями была целая иерархия торговцев-посредников. Предоставляя авансы, эти посредники закабаляли крестьян и в конечном счете забирали у них весь урожай почти даром [129, с. 174-175]. Доходы колониальных властей от экспортной пошлины на табак составляли примерно 99 тыс. риксталеров в год [129, с. 173].

Среди других экспортных товаров следует отметить краситель индиго, который вывозился в Индию, а оттуда, очевидно, в Европу. Объем экспорта индиго составлял примерно 150 тыс. ф. в год. Экспортная пошлина на индиго давала колониальным властям до 27 тыс. риксталеров дохода [129, с. 270]. Точно так же на основе мелкотоварного производства происходил рост и других видов экспортной продукции, например кардамона и перца [129, с. 156-157; 233а, т. 2, с. 478482]. Закупкой этих товаров внутри страны, как и в более раннюю эпоху, в основном занимались индийские купцы и купцы-мавры. Но какая-то часть этой торговли, по-видимому, оказалась под контролем малайцев и отчасти сингальских купцов [129, с. 159].

Таким образом, в результате разработанной английскими властями экономической политики производство восточных пряностей и других видов экспортных товаров на Цейлоне в первой трети XIX в. существенно возросло. Цейлон все глубже втягивался в мировую торговлю, а его экономика все более подчинялась интересам метрополии, приобретала характер ее аграрного придатка. При этом следует подчеркнуть, что это увеличение производства и экспорта было достигнуто не за счет изменения организационных форм хозяйствования, а главным образом за счет совершенствования существовавших ранее докапиталистических форм производства, на основе усиления феодальной эксплуатации непосредственных производителей. Между тем отдельные представители английской буржуазии, искавшие пути наиболее прибыльного вложения капитала, все чаще стали высказываться за необходимость создания в колониях, в том числе и на Цейлоне, более благоприятных условий для развития частнокапиталистического предпринимательства. Под влиянием подобных идей, становившихся иногда своего рода требованием предпринимательских кругов буржуазии метрополии, английское правительство с целью изучения возможностей более полного использования природных и людских ресурсов колонии в 1829 г. направило на остров специальную комиссию.

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

3.4 Социально-экономическая сущность реформ Кольбрука-Камерона в начале 30-х годов XIX века

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

Комиссию для выяснения возможности более интенсивной эксплуатации природных и людских ресурсов Цейлона возглавили два опытных чиновника колониальной администрации – подполковник У. Кольбрук и адвокат Ч. Камерон.

Пробыв на Цейлоне около года и детально изучив на месте все аспекты союзнической и административной системы управления колонией, комиссия подготовила подробный отчет. Ее рекомендации, представленные в 1831 г. на рассмотрение английского правительства, легли в основу проведенной в начале 30-х годов реформы системы колониального управления, которая вошла в историю Цейлона под названием реформ Кольбрука-Камерона.

Тема нашего исследования не позволяет остановиться на всех проблемах, затронутых в рекомендациях комиссии. Поэтому мы попытаемся рассмотреть главным образом экономические аспекты реформы, затрагивая остальные вопросы лишь в той мере, в какой они способствуют раскрытию темы исследования.

Как известно, одной из важных предпосылок частнокапиталистического предпринимательства, особенно в области сельского хозяйства, является наличие свободных, незанятых земель и право предпринимателей, владеющих капиталом, приобрести эту землю. С завоеванием Кандийского государства в собственности английских колониальных властей оказались огромные массивы незанятых земель. Значительная часть их, правда, была покрыта девственными тропическими лесами и находилась на довольно значительном расстоянии от густонаселенных районов.

Но научно-исследовательская работа, проводившаяся в ботаническом саду в Перадении, а также опыт отдельных частных предпринимателей свидетельствовали о том, что эти земли волне пригодны для выращивания самых различных экспорт-с культур (и в первую очередь кофейного дерева) и при вложении соответствующего капитала могут быть превращены в предприятия капиталистического типа.

В этой связи в отчете комиссии было отмечено, что проводимая до этого политика дарения земли, осуществлявшаяся к тому же в очень ограниченных масштабах, а также различного ограничения в приобретении земли не только задерживает темпы расширения площади обрабатываемых земель под экспортными культурами, но в конечном итоге стали одним из факторов, тормозивших приток частного капитала из метрополии. Не случайно ведь в начале 30-х годов XIX в. английских предпринимателей, решивших вложить свои капиталы в плантационное хозяйство на Цейлоне, можно было буквально сосчитать по пальцам [52, с. 2].

Для устранения подобного рода препятствий, стоявших на пути развития частнокапиталистического предпринимательства, комиссия рекомендовала кардинально изменить существовавшую до этого практику дарения земли и отменить все ограничения в приобретении земельной собственности. Вместо этого она предлагала принять законы, которые на основе купли-продажи казенных земель позволили бы частным предпринимателям стать полными собственниками приобретенной земли. При этом подчеркивалось, что подобное изменение в земельной политике будет отвечать интересам не только метрополии (иначе говоря, интересам английских частных предпринимателей), но и самой колонии, так как доходы казны за счет взимания экспортной пошлины возрастут и их можно будет направить на экономическое развитие колонии. Эта рекомендация комиссии была целиком принята английским правительством.

Другим важным не только экономическим, но и социальным аспектом реформ Кольбрука-Камерона были рекомендации, связанные с отменой принудительного труда – раджакарии.

Как уже упоминалось, английские колониальные власти, подобно их предшественникам, весьма широко использовали этот традиционный феодальный институт, обязывавший каждого крестьянина и ремесленника в течение определенного срока безвозмездно участвовать в общественных работах. Раджакария подверглась детальному критическому анализу в отдельном отчете, представленном комиссией конфиденциально [20. т. 1, с. 189-211].

По мнению комиссии, эта архаичная система принудительного труда не отвечала интересам колониальных властей ни с экономической, ни с политической точки зрения. Недостатки этой системы, во-первых, заключались в том, что принудительный труд прежде всего был малопроизводительным. Выходившие на работу крестьяне трудились неохотно, под тем или иным предлогом стремились от нее увильнуть, хотя сделать это, видимо, было нелегко, поскольку старосты деревень за этим зорко следили и за отказ от участия в раджакарии строго наказывали. Именно поэтому случаев отказа от выполнения раджакарии, по существу, не было, или если они действительно имели место, то это было, очевидно, исключительным явлением (14).

———————————————————————–

(14) В соответствии с законом, принятым колониальными властями в 1800 г., за отказ от участия в раджакарии полагались наказание кнутом и даже ссылка на каторгу [20, т. 2, с. 306]. В этой связи высказанное в советской исторической литературе мнение, что «случаи отказа от выполнения раджакарии были повсеместным явлением» [108, с. 30], как нам думается, недостаточно аргументировано.

———————————————————————–

Согласно официальным документам колониальных властей, нередко по системе раджакария на общественные работы, главным образом на строительство дорог, привлекались женщины, старики, дети и даже больные, так как старосты деревень, на которых ложилась обязанность мобилизовать необходимое число людей, получали от колониальных властей денежное вознаграждение не за объем выполненной работы, а за количество вышедших на работу [20, т. 1, с. 194]. Система штрафов и телесные наказания, широко применявшиеся на общественных работах по системе раджакария, вызывали недовольство крестьян [233а, т. 2, с. 404].

Во-вторых, система принудительного труда в какой-то мере ограничила возможность увеличения поступлений в казну от земельного налога. Так, в отчете приводились многочисленные факты, когда крестьян отрывали на выполнение общественных работ в самый разгар сезонных полевых работ, вследствие чего их поля оставались невозделанными или плохо обработанными; рыбаков иногда привлекали к этим работам, когда они еще не успели высушить или засолить рыбу, и т. д.

В-третьих, поскольку мобилизация крестьян на общественные работы в значительной мере зависела от воли местных чиновников-феодалов и деревенских старост, последние сосредоточивали в своих руках значительную власть, которую нередко использовали в своекорыстных целях [166а, с. 64].

В отчете комиссии приводились многочисленные факты, свидетельствовавшие о том, что представители более состоятельных слоев населения, которые могли дать чиновнику или сельскому старосте взятку или преподнести подарок, под тем или иным предлогом освобождались от принудительного труда, а вместо них на общественные работы направлялись другие лица, представлявшие неимущие слои населения [20, т. 1, с. 199].

Подобная система имела своим следствием широкое распространение среди местных чиновников и старост не только взяточничества, но и различного рода вымогательств [20, т. 1, с. 197-199]. В конечном итоге это вызывало рост недовольства крестьян экономической политикой английских властей.

Наконец, последнее по счету, но не по важности: раджакария, тесно связанная не только с кастовой системой, но и со всей системой сохранявшихся феодальных производственных отношений, незримыми узами привязывала крестьян к обрабатываемому ими участку и тем самым затрудняла (точнее сказать, исключала) возможность их миграции в новые районы, где предполагалось развитие крупных плантационных хозяйств капиталистического типа. Таким образом, раджакария, по существу, тормозила создание рынка рабочей силы.

Учитывая изложенные выше негативные стороны сохранявшейся системы принудительного труда – раджакарии, комиссия рекомендовала ее срочно отменить. Вместо нее предполагалось использовать наемный труд, который должен был оплачиваться по установленным колониальными властями расценкам.

Одновременно с раджакарией комиссия рекомендовала отменить и кастовую систему, которая также препятствовала формированию рынка наемного труда, поскольку члены одной касты, как известно, в соответствии с традицией могли заниматься только тем трудом, который был предписан данной касте. Эти рекомендации были приняты английским правительством, и 12 апреля 1832 г. был опубликован соответствующий указ (15), запрещавший использование раджакарии и провозгласивший равенство всех каст перед законом [233а, т. 2, с. 574].

———————————————————————–

(15) Принятию этого указа К. Маркс, видимо, придавал большое значение и при изучении этого аспекта истории Цейлона подчеркнул следующие немаловажные моменты. …В приказе совета от 12 апреля 1832 г.,- отметил он,- было объявлено, что никто из туземных или индийских подданных его величества на острове не обязан выполнять за свое владение землей или за принадлежность к касте, или за что-либо иное, какую-либо повинность, которую не были обязаны выполнять лица европейского происхождения. Но и в этом указе содержалась оговорка о сохранении повинностей короне за держателями земли в королевских селениях в провинции Канди и то же самое для vihara (буддийских храмов.- Л. И.) и частных владельцев в той же самой провинции» [За, с. 138].

———————————————————————–

После принятия этого закона все виды общественных работ стали осуществляться уже не на основе использования принудительного труда, а на основе найма рабочей силы с оплатой труда по установленным колониальными властями ставкам. И в судах, и в других официальных учреждениях кастовая принадлежность после введения этого закона формально перестала приниматься во внимание. Но это, разумеется, не означало, что после этого кастовая система перестала существовать (16).

———————————————————————–

(16) Кастовая система продолжает существовать на Цейлоне и в настоящее время [228, с. 85-137].

———————————————————————–

Прекрасно сознавая живучесть кастовых предрассудков и их огромную роль в существовавших в то время производственных отношениях, колониальные власти даже после «отмены» кастовой системы обычно старались учитывать кастовую принадлежность любого вновь назначавшегося на должность местного чиновника и, если пост был высок, выбирали, как правило, представителя высших каст.

«Хотя английские власти, – пишет по этому поводу современный английский историк Э. Людовик,- формально не стали признавать кастовых различий, заявляя, что перед законом все равны, тем не менее на практике в деловых отношениях и на административной службе они… все же были вынуждены учитывать кастовые различия, если не хотели навлечь на себя неприятности» [189, с. ИЗ].

Большой критике в докладе комиссии подверглась политика колониальных властей, направленная на удержание в своих руках монополии на производство и экспорт ряда видов экспортной продукции, и прежде всего корицы. В докладе были приведены яркие примеры, доказывавшие нецелесообразность сохранения казенных коричных плантаций, на содержание которых приходилось выделять из казны ежегодно до 25 тыс. ф. ст. [233а, т. 2, с. 436-437]. По мнению авторов доклада, частные предприниматели могли бы более эффективно использовать эти плантации и добиться значительного уменьшения издержек производства.

По рекомендации комиссии английское правительство в 1833 г. приняло закон, отменивший монополию колониальных властей на производство корицы. В соответствии с этим законом все казенные коричные плантации вскоре были распроданы [233а, т. 2, с. 443]. Коричный департамент был ликвидирован. Законы, запрещавшие сбор корицы в джунглях и выращивание коричного дерева, были отменены, хотя вывоз саженцев коричных деревьев и их семян по-прежнему был запрещен (17).

———————————————————————–

(17) За контрабандный вывоз одного саженца или унции семян коричного дерева был установлен штраф в размере 10 шилл. [233а, т. 1, с. 442].

———————————————————————–

Отменена была также монополия колониальных властей на экспорт корицы. Продажей корицы стали заниматься представители различных слоев английской торговой буржуазии, в то время как посреднические функции по закупке корицы на Цейлоне выполняли цейлонские и индийские купцы, так как для самостоятельных экспортных операций у последних не хватало капиталов. Но на полную отмену экспортной пошлины, как рекомендовала комиссия, английское правительство все же не пошло, и она была сохранена на довольно высоком уровне. Цены на цейлонскую корицу в Европе в это время были еще весьма высоки, и поэтому в первые годы после принятия закона о реформе корица давала колониальным властям большие доходы – примерно 120 тыс. ф. ст. в год, из которых свыше половины приходилось на долю экспортной пошлины [233а, т. 2, с. 442]. Но в последующий период в связи с падением цен на корицу на мировом рынке доходы колониальных властей по этой статье стали быстро уменьшаться, и в 1849 г. пошлина на экспорт корицы была полностью отменена [233а, т. 2, с. 443].

В интересах английских частных предпринимателей, стремившихся вложить свои капиталы в производство кофе на Цейлоне, по рекомендации комиссии в 1835 г. была отменена преференциальная пошлина на кофе, ввозившийся в Англию из Вест-Индии, в результате чего положение английских плантаторов на Цейлоне в значительной мере улучшилось, так как они теперь были поставлены в равные условия с плантаторами, занимавшимися производством такого же рода продукции в других колониях.

В соответствии с рекомендациями комиссии монополия колониальных властей была отменена и в других отраслях цейлонской экономики. В частности, в 1834 г. была отменена монополия на розничную торговлю араком и другими видами спиртных напитков. Эта торговля перешла в руки английских фирм и местных торговцев. Но экспорт арака облагался пошлиной. Вместе с акцизом она приносила колониальным властям ежегодно до 30 тыс. ф. ст. дохода [233а, т. 2, с. 470].

В интересах развития частнокапиталистического предпринимательства, по рекомендации комиссии была отменена монополия на экспорт леса и значительно ослаблен контроль колониальных властей над такими промыслами, как добыча жемчуга, ракушек ченк и рыболовство [233а, т. 2, с. 509-510, 530]. Одновременно были отменены и многие виды налогов, введенных английскими властями в начале XIX в. (налог на ношение драгоценностей, подушный налог и др.).

Важное место в отчете комиссии Кольбрука-Камерона занимал анализ административной системы. Следует отметить, что «ядро английской гражданской администрации на Цейлоне было образовано еще в начале XIX в. (1802 г.), вскоре после того, как Цейлон был превращен в английскую колонию. Это ядро состояло из 33 опытных английских администраторов, назначенных английским правительством» [249а, с. 34]. Как уже упоминалось, вся высшая (гражданская и военная) власть была передана английскому губернатору, назначавшемуся в Лондоне. Пост губернатора обычно занимал один из представителей английской аристократии. На этом посту губернаторы находились от четырех до шести лет.

В административном отношении вся территория Цейлона, захваченная англичанами, была разделена на четыре провинции. Провинции были разделены на округа, округ – на более мелкие единицы – дистрикты. Округа одновременно являлись и административными единицами для сбора установленных налогов.

Их насчитывалось всего 11: Коломбо, Галле, Матара, Калутара, Магампатту, Баттикалоа, Тринкомали, Ванни, Джафна, Манар и Чилав. Во главе каждой провинции и каждого округа был поставлен английский чиновник, отвечавший не только за выполнение приказов губернатора, но и за сбор установленных налогов. Английским чиновникам в провинциях и округах подчинялась целая иерархия местных чиновников, находившихся на службе колониальных властей. При этом все более или менее крупные местные чиновники, не говоря уж об английских, утверждались губернатором [233а, т. 1, с. 263]. Высшим чиновникам, в том числе и губернатору, вменялись в обязанность инспекторские поездки на места и проверка работы нижестоящих чиновников. Для облегчения контроля английские чиновники на местах были обязаны вести специальный журнал, в который они заносили все ежедневные дела. Для чиновников, поступавших на административную службу, были разработаны подробные инструкции, определявшие их права и обязанности; каждой должности соответствовали определенные оклады, повышавшиеся в зависимости от стажа (18).

———————————————————————–

(18) Имелось три группы чиновников. В первую попадали в основном английские чиновники, имевшие оклады от 2 тыс. ф. ст. в год и выше, во вторую – от 600 до 1800 ф. ст. и в третью – до 600 ф. ст. Местные чиновники обычно относились к третьей группе и лишь в исключительных случаях могли дослужиться до второй. Наивысший оклад был у губернатора, получавшего 10 тыс. ф. ст. в год [233а, т. 1, с. 250-251].

———————————————————————–

Английским чиновникам, поступившим на административную службу, помимо основной работы разрешалось заниматься и частным предпринимательством. Но поскольку приобретение земельной собственности за пределами дистрикта Коломбо, по существу, запрещалось [233а, т. 1, с. 249], частным предпринимательством в это время, по-видимому, занималась незначительная часть чиновничества.

Английские чиновники, проработавшие на Цейлоне 12 лет, имели право на получение пенсии, и многие из них после этого возвращались на родину. Согласно инструкции английским чиновникам на Цейлоне рекомендовалось изучать местные языки, и на это каждому выдавались дополнительные средства. Без изучения языков они не могли рассчитывать на быстрое продвижение по службе [249а, с. 41].

Некоторые английские чиновники за годы службы действительно овладевали сингальским, а иногда и двумя – сингальским и тамильским языками. Но поскольку контроль за выполнением этой инструкции был поставлен слабо, подавляющее большинство английских чиновников не только не изучали местные языки, но и вообще мало интересовались страной и обычаями народа, среди которого им подолгу приходилось жить и работать [233а, т. I.e. 142, 271].

Как отмечали английские историки, «между чиновниками английских властей и местным населением стоит настоящая стена. Почти никто из них не знает местных языков. Мало кто знает хотя бы что-нибудь о местных обычаях народа, и поэтому, подобно “лондонскому джентльмену”, они, как правило, не имеют ни малейшего представления о тех народах, которыми управляют» [189, с. 101]. Подобное положение, по-видимому, сохранялось на всем протяжении XIX и даже в начале XX в., что подтверждается, в частности, работами русских ученых (19).

———————————————————————–

(19) Русские ученые-этнографы Л. А. и А. М. Мерварт, посетившие Цейлон в начале XX в., отмечали следующее. «Нас поражало.- писали они,- прежде всего глубочайшее невежество рядовых англичан, мужчин и женщин – последних в особенности, во всем, что касается быта, мировоззрения и верований этого народа, среди которого им приходилось жить и за счет которого они существуют. Нечего и говорить, что сингалец или тамил со средним образованием знает об Англии и английском быте во много раз больше, чем он о Цейлоне и о жизни туземного населения даже после тридцатилетнего пребывания в страие» [65, с. 71.

———————————————————————–

Для усиления своей власти англичане создали на Цейлоне широко разветвленную сеть местной полиции, подчиненной английской администрации. Дело в том, что отдельные феодалы тем или иным способом поддерживали связь с уголовными элементами и по мере надобности прибегали к их услугам. Создав местную полицию, колониальные власти в значительной степени лишили феодалов этой «силы». Права местных полицейских были значительны (20), преступники строго наказывались (21).

———————————————————————–

(20) В частности, местным полицейским было предоставлено право арестовывать тех, кто, по их мнению, нарушал установленные законы и порядки; без их разрешения нельзя было продавать золото; 10% стоимости украденного имущества полагалось отдавать полицейскому, обнаружившему его [233а, т. 1, с. 263-266].

(21) За воровство, например, полагалось 100 ударов плетьми, штраф в 100 риксталеров и шесть месяцев каторги [233a, т. 1, с. 264].

———————————————————————–

Курение опиума и других наркотиков было ограничено и разрешалось только до захода солнца. Под контроль полиции были поставлены все игорные дома.

Для обеспечения новой административной системы кадрами английские колониальные власти предприняли некоторые шаги к расширению школьного образования. В результате число частных школ, где могли бы обучаться дети феодалов и других имущих слоев населения, увеличилось и к началу 30-х годов XIX в. достигло 400 [233а, т. 1, с. 284]. Наряду с местными языками в них преподавался и английский. После окончания школы и сдачи установленных экзаменов выпускники школ могли претендовать на одну из низших должностей в системе английской колониальной администрации. Школьная система образования в значительной степени находилась под влиянием английских властей, так как директора школ одновременно являлись и чиновниками колониальной администрации, выполнявшими функции нотариусов [233а, т. 1, с. 267; 241, с. 161].

Значительно расширилось также и число различного рода «бесплатных» религиозных миссионерских школ [266, с. 71- 77], которые не только готовили чиновников колониальной администрации, но и способствовали распространению на Цейлоне христианства (22).

———————————————————————–

(22) Всего на Цейлоне к началу XX в. насчитывалось 1828 школ /[см. 170а, с. 168].

———————————————————————–

Понимая, какую огромную роль играет религия в укреплении политической власти, англичане в целом проводили веротерпимую политику, которая не давала существенных преимуществ ни одной религии.

Но все же наибольшая поддержка оказывалась христианской религии. Католической церкви, например, удалось восстановить некоторые свои права и привилегии, отобранные голландцами [233а, т. 1, с. 269]. Именно в это время на Цейлоне обосновались и развернули активную деятельность многие христианские миссионеры, среди которых были даже из Америки [226, с. 71]. Число исповедовавших в той или иной форме христианство к началу 30-х годов XIX в. здесь заметно возросло [233а, т. 1, с. 268]. Большую роль в этом сыграли религиозные миссионерские школы, общее количество которых превысило 290 [233а, т. 1, с. 244-245, 283].

Колониальные власти не оставляли без внимания и другие религии, которые были распространены на Цейлоне, – индуизм, ислам и др., но особо выделяли буддизм, который исповедовался большинством населения острова. Следует, однако, заметить, что, исповедуя одну религию, буддисты нередко принадлежали к различным сектам и между священниками, возглавлявшими такие секты, существовали определенные противоречия, перераставшие иногда в открытую вражду.

Англичане использовали эти противоречия в своих интересах: с тем чтобы ослабить власть главы буддийской церкви, резиденция которого находилась в Канди, по инициативе колониальных властей в начале XIX в. в каждой провинции были созданы местные организации буддийских священников, которые могли принимать самостоятельные решения. Видимо, это действительно в какой-то мере ослабило власть главы буддийской церкви, хотя наиболее важные решения принимал он сам [233а, т. 1, с. 269- 270].

Подобная же политика привлечения на свою сторону буддийских священников велась англичанами и на территории покоренного Кандийского государства. По условиям конвенции, подписанной в Канди в 1815 г., за буддийской сангхой полностью сохранились все права и привилегии (23), которыми она пользовалась ранее [20, т. 2, с. 228].

———————————————————————–

(23) Среди этих привилегий наиболее важными были освобождение буддийских монастырей от земельного налога и освобождение крестьян, работавших на этих землях, от раджакарии в пользу колониальных властей ‘[20, т. 2, с. 236; 127, с. 30; 198, с. 125].

———————————————————————–

Это же было подтверждено и в прокламации, опубликованной колониальными властями после подавления восстания 1817-1818 гг. [20, т. 2, с. 235- 236]. Понятно, что подобная политика не могла не привлечь на сторону колониальных властей представителей буддийского духовенства.

Детально изучив существовавшую в центре и на местах административную систему на Цейлоне, комиссия Кольбрука-Камерона пришла к выводу, что она слишком громоздка, дорогостояща и не отвечает интересам метрополии ни с экономической, ни с военно-стратегической точки зрения.

Поэтому комиссия рекомендовала внести в существовавшую административную систему целый ряд изменений. В частности, с целью уменьшения непроизводительных расходов на содержание административного аппарата комиссия рекомендовала уменьшить число округов до 5, в результате чего численность английского чиновничьего аппарата в колонии должна была значительно сократиться (24).

———————————————————————–

(24) Следует заметить, что численность колониального аппарата после проведенной реформы в целом не уменьшилась, а возросла примерно на 500 человек за счет увеличения числа местных чиновников. Но поскольку оклады последних, как отмечалось, были в несколько раз ниже, чем у английских чиновников, то административные расходы колониальных властей все же несколько сократились [233а, т. 2, с. 592].

———————————————————————–

Комиссия предлагала также, значительно урезать оклады английским чиновникам, начиная от губернатора и кончая самыми низшими чинами. Осуществление всех этих мероприятий, по подсчетам комиссии, должно было уменьшить расходы колониальных властей на довольно крупную сумму-порядка 50 тыс. ф. ст. в год [233а, т. 2, с. 592].

Важным социальным аспектом изменения административной системы явилось то, что на должности, возникшие в результате нового административного деления провинций, колониальные власти стали назначать разбогатевших цейлонцев – выходцев из каст карава, салагама и дурава, занимавших сравнительно невысокое положение на кастовой иерархической лестнице [166а, с. 276-283; 171а, с. 12].

В результате традиционная кандийская феодальная аристократия, принадлежавшая к высшей касте гояванса, в известной мере была оттеснена и вынуждена была делить власть на местах с представителями других каст.

Комиссия Кольбрука-Камерона рекомендовала изменить и всю законодательную систему, усилив при этом контроль за деятельностью колониальной администрации на Цейлоне со стороны высших колониальных властей, находившихся в Лондоне.

Это было вызвано тем, что раньше все недостатки и трудности, возникавшие в различных областях экономической и социальной жизни, обычно связывались с действиями губернатора, от имени которого издавались законы, и в конечном итоге с действиями английского правительства, которое он представлял на Цейлоне. По мнению комиссии, подобное положение не отвечало интересам метрополии. Поэтому она рекомендовала создать при английском губернаторе новые органы управления и допустить в них представителей различных местных слоев и общин по национально-религиозному признаку, с тем, чтобы эти последние в какой-то мере разделяли ответственность за принимаемые на Цейлоне законодательные акты.

В отчете комиссии рекомендовалось создать законодательный совет с совещательными функциями. Он должен был состоять из 15 членов, из них 9 назначались губернатором из английских чиновников, остальные 6 членов должны были представлять различные слои местного населения, а по существу – интересы местных феодалов и различных прослоек местных имущих классов, разделенных по национально-религиозным и иным принципам.

Кроме того, по рекомендации комиссии при губернаторе необходимо было создать исполнительный совет из 6 высших чиновников английской администрации. Основной функцией этого нового органа должны были стать разработка и представление губернатору рекомендаций об увеличении и конкретном использовании поступлений казны [20, т. 1, с 53].

Детальному анализу подверглась также система местного судопроизводства. Согласно принятым английскими властями законам вместо существовавших ранее сельских судов (гансаб-хава) было создано большое число районных судов в каждом дистрикте [166а, с. 322-325; 249, с. 107].

Эти законы, с одной стороны, открыли большие возможности для получения образования, а затем для службы выходцам из низших каст, сколотившим тем или иным путем крупное состояние. С другой стороны, они, по существу, лишали сельские суды власти и тем самым, если не подорвали, то в значительной мере ослабили одну из важнейших функций сельской общины.

Все указанные выше рекомендации были приняты английским правительством, в результате чего административный аппарат колониальной администрации сделался более представительным и оперативным.

Впоследствии этот аппарат неоднократно изменялся и совершенствовался [подробнее см. 249а, с. 30-81], но детальное рассмотрение административной системы выходит за рамки настоящей работы.

Реформы Кольбрука-Камерона дали толчок для окончательной отмены давно отжившего, сделавшегося историческим анахронизмом такого дофеодального института, как рабство, которое в силу существовавших традиций продолжало сохраняться в той или иной форме практически на всей территории Цейлона (25).

———————————————————————–

(25) В советской исторической литературе этот факт остался незамеченным, поэтому мы остановимся на нем более подробно [см. также 82а].

———————————————————————–

Первые организационные меры, подготавливавшие отмену рабства, были приняты английскими властями в 1802 г., когда было опубликовано несколько указов, согласно которым все лица, имевшие рабов, обязаны были их зарегистрировать не позднее 1 мая 1802 г. Рабы, не зарегистрированные к этому времени, становились свободными [32а, с. 561-615; 233а, т. 1, с. 272].

Начиная с этого времени любые сделки по купле-продаже незарегистрированных рабов считались недействительными. В соответствии с этими указами категорически запрещались новые случаи порабощения свободных людей. Лица, нарушившие это положение, подвергались штрафу в размере 1 тыс. риксталеров. Ввоз рабов из Индии или других стран, а также вывоз их с Цейлона были запрещены (26).

———————————————————————–

(26) Следует заметить, что в осуществлении этого очень важного положения английские колониальные власти были крайне непоследовательны. По замечанию К. Р. де Силвы, «конечно, губернатор Норс клеймил рабство, но сам продолжал ввозить рабов, и не только из Индии, но и из Гоа и Мозамбика» [233а, т. 1, с. 274].

———————————————————————–

Принятие закона о регистрации рабов отчасти преследовало и чисто фискальные цели, так как за регистрацию каждого раба или сделку о его купле-продаже владельцы должны были внести в казну определенную сумму – 1 риксталер, а несколько позже – 3 шилл. [127, с. 22; 219, с. 233; 233а, т. 1, с. 272].

На территории Кандийского государства колониальные власти «обставили» отмену рабства иначе. Сложная политическая обстановка, возникшая здесь после подавления восстания 1817- 1818 г., не позволила колониальным властям действовать открыто и ввести те же законы о регистрации рабов, которые были в силе в северных и юго-западных провинциях.

Поэтому, не вводя в действие законы, затрагивающие интересы местной правящей верхушки, колониальные власти, используя свои личные связи, а также влияние губернатора и главного судьи, стали обращаться к наиболее влиятельным представителям кандийской знати с просьбой публично освободить своих рабов и тем самым показать пример другим.

Не желая портить отношения с представителями колониальных властей, некоторые индийские феодалы пошли им навстречу и действительно освободили своих рабов. Англичане наградили многих из них золотыми медалями [235, с. 212].

Но на это пошли далеко не все. Другие выступили против отмены рабства и выдвинули предложение об отсрочке принятия закона об освобождении рабов еще на 60 лет с последующей выплатой компенсации [235, с. 211].

Основные их доводы в защиту рабства сводились к тому, что без рабов им будет трудно поддерживать свое высокое социальное положение в обществе [244, с. 97]. Некоторые опасались, что с отменой рабства трудно, а может быть, и невозможно будет найти людей, которые захотят делать ту работу, которую раньше выполняли исключительно рабы [235, с. 211]. Учитывая все эти возражения, колониальные власти воздержались от принятия законов об отмене рабства на территории бывшего Кандийского государства.

В 20-х годах XIX в. англичане в дополнение к принятым ранее законам опубликовали еще несколько указов, направленных на дальнейшее ограничение рабовладения, но они относились только к северным и юго-восточным районам, населенным тамилами [20, т. 2, с. 351-371].

Согласно этим указам дети рабов, родившиеся после 1818 г., юридически становились свободными. В 1821 г. были освобождены от рабства все несовершеннолетние девочки-рабыни.

По этим же указам наряду с регистрацией и получением сертификата, удостоверявшего право господина на своего раба, устанавливались правила, согласно которым владельцы рабов обязывались регистрировать дату рождения и смерти раба и запрещалось совместное владение рабами. Всем, кто владел рабами совместно, предписывалось разделить их между собой путем простого раздела или путем продажи друг другу. Но разбивать семью раба во время продажи запрещалось.

Рабы получили официальное юридическое право выкупать себя из рабства или быть выкупленными. Всем рабам было предоставлено право получить в провинциальном суде свидетельство о собственной цене, для определения которой назначалась специальная комиссия, и после этого в течение трех месяцев они имели право выкупить себя. Впервые рабы стали допускаться в суды для дачи свидетельских показаний и т. д. [20, т. 2, с. 351-369; 233а, т. 1, с. 273-277]. Особым указом, опубликованным в 1821 г., запрещалось убийств» рабов и жестокое обращение с ними [235, с. 209].

Согласно официальным данным, относящимся к 20-м годам XIX в., на Цейлоне в общей сложности, включая женщин и детей, насчитывалось около 20 тыс. рабов [подсчитано по 20, т. 1, с. 60; 32а, с. 607]. Но эта цифра, видимо, несколько занижена (27), так как на территории бывшего Кандийского государства закон о регистрации рабов еще не был введен, и поэтому данные о численности рабов в кандийских провинциях носили оценочный характер.

———————————————————————–

(27) По оценке английского историка Ч. Придхэма, в 1818 г. на Цейлоне насчитывалось 22 тыс. рабов [219, с. 229].

———————————————————————–

Наибольшее число рабов – около 77% общей численности – приходилось на долю северных провинций острова, населенных в основном тамилами. Меньше всего рабов – не более 1 тыс. – было в прибрежных юго-западных провинциях. Владели этими рабами, как свидетельствуют официальные документы колониальных властей, главным образом голландцы и их потомки [20, т. 1, с. 60]; такого же мнения придерживается и современный цейлонский историк К. М. де Силва [235, с. 206].

Комиссия Кольбрука-Камерона в своем отчете рекомендовала распространить существующую систему регистрации рабов на всю территорию Цейлона, включая и бывшее Кандийское государство [235, с. 210]. Но в течение ряда лет колониальные власти все еще не смогли осуществить эти рекомендации, так как после отмены системы принудительного труда – раджакарии в ряде мест вспыхнули крестьянские волнения, во главе которых стояли феодалы. Поэтому вопрос об осуществлении рекомендаций комиссии в отношении регистрации рабов был отложен.

Во второй половине 30-х годов XIX в., когда политическое положение в колонии стабилизировалось, колониальные власти приняли некоторые меры, направленные на постепенную отмену рабства.

В соответствии с новым указом, принятым в 1837 г., закон о регистрации рабов распространялся и на кандийские провинции. Момент для принятия закона, видимо, был выбран удачно, так как никаких волнений вслед за этим не последовало. Когда в следующем году стали известны результаты проведенной регистрации, оказалось, что в кандийских провинциях насчитывалось всего 1837 рабов [235, с. 213], т. е. за каких-нибудь десять лет их общее число уменьшилось примерно на одну треть [подсчитано по 32а, с. 607; 235, с. 213]. Значительное уменьшение численности рабов объясняется главным образом тем, что многим феодалам не хотелось утруждать себя соблюдением всех детально разработанных правил регистрации.

Немаловажную роль в этом сыграло также увеличение суммы регистрационного взноса, который к этому времени был повышен с 3 до 5 шилл. в год [127, с. 22; 219, с. 233].

Таким образом, в результате общего уменьшения числа рабов к концу 30-х годов XIX в. решение проблемы окончательной отмены рабства на Цейлоне уже не представляло сколько-нибудь значительных трудностей.

Однако фактически срок отмены был отодвинут еще на несколько лет оттого, что на севере среди феодалов распространились слухи, что в связи с предстоящей отменой рабства колониальные власти намерены выплатить бывшим рабовладельцам компенсацию. Тогда многие тамильские феодалы, которые уже в течение ряда лет не только не регистрировали, но и не привлекали рабов к работам, стали вновь требовать с них выполнения всех установленных обычаем обязательств и настаивать на их регистрации.

Многие рабы, которые уже в течение ряда лет считали себя свободными, возмутились, и, как сообщает К. М. де Силва, «в некоторых местах на этой почве возникли даже волнения рабов» [235, с. 213]. Но в открытые вооруженные выступления эти волнения не переросли. Колониальные власти, надеясь, что слухи о предстоящей выплате компенсации исчезнут сами собой, заняли выжидательную позицию, однако продолжали наказывать штрафами тех, кто отказывался регистрировать рабов. Поскольку слухи о предстоящей отмене рабства с выплатой компенсации не подтвердились, многие феодалы в тамильских районах вновь перестали регистрировать своих рабов, в результате чего общая численность их к началу 40-х годов XIX в.. очевидно, стала незначительной, так что отменить рабство уже не представляло никакого труда. Специальным законодательным актом, опубликованным в 1844 г., рабство на Цейлоне было официально отменено [61, с. 37-42; 166а, с. 170; 198а с. 529; 235, с. 220; 244, с. 97].

В результате отмены этого дофеодального института английским колониальным властям удалось достичь очень важных не только политических, но и экономических целей.

Они ослабили политические позиции местной феодальной аристократии, так как она лишилась одной из своих важнейших привилегий. В значительной мере это отвечало и интересам определенных слоев промышленной буржуазии метрополии, так как отмена рабства по времени совпала с бурным развитием плантационного хозяйства на Цейлоне и, очевидно, часть бывших рабов, лишенных средств производства, была вынуждена идти на работу по найму на кофейные плантации. Появление первых плантационных рабочих местного происхождения уже в конце первой половины XIX в. (1849 г.) не осталось не замеченным высшими чиновниками английской колониальной администрации и было расценено ими как «новый и важный факт» [27, с. 128].

Таким образом, рассмотренные выше основные аспекты реформ Кольбрука-Камерона дают основания утверждать, что они вышли далеко за рамки чисто административных реформ. Они помимо прочего ликвидировали и целый ряд архаичных, изживших себя феодальных и дофеодальных институтов, сдерживавших приток английского частного капитала. Иначе говоря, с точки зрения перспектив социально-экономического развития эти реформы, по существу, знаменовали собой начало нового этапа в экономической истории Цейлона, связанного с возникновением и развитием капиталистического уклада в экспортных отраслях сельскохозяйственного производства.

Цейлон вступил в эпоху колониальной эксплуатации методами промышленного капитала.

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

3.5 Экономическая политика английских колониальных властей в экспортных отраслях сельского хозяйства в середине XIX – начале XX веков. Земельная политика в экспортных отраслях сельского хозяйства

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

Роль английского частного капитала в создании плантационного хозяйства. Реформы Кольбрука-Камерона создали лишь предпосылки для притока английского частного капитала в производство экспортных культур на Цейлоне, но английским плантаторам, решившим вложить свои капиталы в создание плантационных хозяйств капиталистического типа (28), предстояло еще преодолеть немало трудностей.

———————————————————————–

(28) Строго говоря, с политэкономической точки зрения первые кофейные (позже чайные и каучуковые) плантации .правильнее было бы рассматривать как особого рода мануфактуру, переходную от феодальной к капиталистической, поскольку для усиления эксплуатации и прикрепления рабочих к плантации их владельцы еще в течение длительного времени (вплоть до начала XX в.) прибегали к различным методам внеэкономического принуждения.

———————————————————————–

Серьезным конкурентом предпринимателей, стремившихся вложить свои капиталы в производство корицы, продолжали оставаться казенные плантации коричного дерева. Правда, у колониальных властей уже были инструкции, полученные из Лондона и предписывавшие в срочном порядке продать эти плантации частным предпринимателям [198, с. 211], но желающих приобрести их не находилось, несмотря на то что колониальные власти неоднократно снижали экспортную пошлину на цейлонскую корицу [198, с. 213, 216].

В этих условиях колониальные власти, по существу, были вынуждены продолжать хозяйничать на этих плантациях, одновременно подыскивая покупателей. Производство корицы на коричных плантациях в 1833-1840 гг. продолжало расти, достигая иногда 5,3 тыс. кип, хотя в среднем в эти годы казенные плантации давали около 2,3 тыс. кип в год [подсчитано по 137, с. 377]. Соответственно увеличивалась и стоимость экспорта; в 1835-1839 гг. она в среднем составила 521,5 тыс. ф. ст. в год [198, с. 215]. Запасы нереализованной корицы, хранившиеся в Лондоне, за эти годы значительно увеличились [198, с. 213], что свидетельствовало об огромных трудностях, испытываемых колониальными властями в реализации этой продукции. И это в известной мере также препятствовало притоку английскою частного капитала в развитие плантационного хозяйства на Цейлоне.

Другим серьезным фактором, мешавшим созданию крупных частных плантаций по производству корицы, являлась все более усиливавшаяся конкуренция на мировом рынке корицы со стороны ее заменителя – кассии, вывозившейся из Южной Индии, с Филиппин, Явы и других островов Ост-Индского архипелага и из Южного Китая и стоившей в 7-8 раз дешевле [198, с. 209, 210, 214].

Поэтому приезжавшие на аукцион в Лондон европейские купцы предпочитали покупать кассию или низшие сорта корицы, поскольку их было легче реализовать, причем значительную часть кассии им удавалось продавать как «настоящую» корицу. В результате за десятилетие (1830- 1840) объем импорта кассии в Англию увеличился почти в 2 раза [198, с. 214]. Английским предпринимателям, которые захотели бы вложить свои капиталы в коричные плантации на Цейлоне, выдержать конкуренцию на мировом рынке было бы еще труднее, так как уровень экспортной пошлины на Цейлоне был значительно выше, чем в других странах и колониях. К концу 30-х годов колониальные власти были вынуждены еще несколько раз снижать экспортную пошлину на цейлонскую корицу [198, с. 213, 218], но и эти меры в целом оказались недостаточными для того, чтобы ликвидировать трудности с ее реализацией.

Еще одним немаловажным фактором, обусловившим нежелание английских частных предпринимателей вкладывать капиталы в создание коричных плантаций, было то, что с отменой монополии колониальных властей на выращивание коричного дерева ее сбором в джунглях Кандийского нагорья стали заниматься и местные «предприниматели», с которыми конкурировать было весьма сложно. Дело в том, что, воспользовавшись новым законом, предоставившим всем право сбора корицы, эти «предприниматели» стали прибегать к таким методам сбора, которые раньше были строжайше запрещены. Они нанимали местных крестьян и за мизерную плату заставляли их срубать взрослые коричные деревья или полностью сдирать кору с молодых побегов [198, с. 212], отчего деревья погибали.

Таковы были причины, по которым коричные плантации по-прежнему находились в собственности колониальных властей. Но доходы колониальных властей от продажи корицы стали снижаться. Достигло своего предела и снижение экспортной пошлины. Поэтому, чтобы все же извлечь пользу из коричных плантаций, из Лондона в 1842 г. прислали новую инструкцию, в которой подчеркивалась настоятельная необходимость скорейшей продажи всех казенных коричных плантаций вне зависимости от цен, которые могли быть предложены на аукционе.

Но и на этот раз покупателей казенных коричных плантаций не нашлось. Буквально за бесценок они были проданы только в 1845 г., причем плантацию в Марадане, близ Коломбо, площадью около 3 тыс. акров продать так и не удалось. В 1847 г. она просто была разделена на отдельные участки и продана богатым английским чиновникам по ценам обычной необработанной земли под застройку вилл [198, с. 213].

Таким образом, колониальные власти к середине 40-х годов XIX в. совершенно отошли от участия в производстве корицы, передав это английским и частично местным предпринимателям. В последующие годы, вплоть до конца XIX в., производство корицы на Цейлоне продолжало расти, но в основном благодаря тому, что наряду с обычной корицей высших сортов английские (а впоследствии и цейлонские) предприниматели стали собирать и экспортировать грубую корицу, собиравшуюся не только с молодых побегов коричного дерева, но и с деревьев в зрелом возрасте. Стали вывозиться также и различного рода отходы (крошка), которые раньше использовались в основном для приготовления коричного масла.

Однако начиная с 40-х годов внимание английских предпринимателей привлекло кофейное дерево. Это было связано с тем, что многим английским предпринимателям в то время уже стало известно об успешных опытах выращивания этой культуры английским ученым Р. Титлером, проводившихся в районах Кандийского нагорья, где имелись огромные массивы целинных, незанятых земель, которые можно было купить по очень низкой цене. Положительные результаты этих опытов, а также высокий авторитет самого ученого, ранее в течение ряда лет изучавшего научные методы выращивания кофейного дерева на о-ве Ямайка [198, с. 227; 219, с. 7], способствовали тому, что среди предпринимательских кругов лондонского Сити к производству кофе на Цейлоне возник огромный интерес.

Толчком для развития кофейных плантаций на Цейлоне явилось то, что цены на кофе в Лондоне за чрезвычайно короткий период конца 30-х – начала 40-х годов XIX в. возросли примерно на 300% [189, с. 58]. Кроме того, имелись сведения о наличии дешевой рабочей силы, которую можно было без особых трудностей набирать в Южной Индии [41, с. 296; 233а, т. 2, с. 484].

Все эти обстоятельства и обусловили резкое увеличение притока английского частного капитала. По свидетельству некоего лейтенанта де Баттса, «заложив кофейную плантацию в 300 акров, через три года после первого урожая мне удалось возвратить половину вложенного капитала, на пятый год моя прибыль составила 4 тыс. ф. ст., а через 9 лет она возросла уже до 30 тыс. ф. ст.» [цит. по: 182а, с. 58].

Эта высокая прибыльность плантационного хозяйства, как нам представляется, и явилась одной из главных причин бурного развития кофейных плантаций на Цейлоне, основная часть которых была заложена английскими частными предпринимателями. Создание кофейных плантаций начиная примерно с 40-х годов XIX в. превратилось в своего рода манию, «второе Эльдорадо», и поэтому приток английского частного капитала в плантационное хозяйство на Цейлоне резко возрос.

Первыми плантаторами на Цейлоне стали чиновники английской колониальной администрации, начиная с самого губернатора, членов законодательного и исполнительного советов, представителей военной олигархии и духовенства и кончая судьями, адвокатами и рядовыми чиновниками английской Ост-Индской компании и колониальной администрации [155, с. 32; 198, с. 228-229].

В период кофейного бума они были первыми, кто получил возможность стать крупными землевладельцами, так как земля продавалась колониальными властями по чрезвычайно низкой номинальной стоимости. Но среди английских чиновников, купивших землю, далеко не все стали плантаторами (29).

———————————————————————–

(29) Известно, что из 400 тыс. акров, проданных к 1848 г., во второй половине XIX в. обрабатывалось только 60 тыс. ([198, с. 228].

———————————————————————–

Многие приобрели землю в чисто спекулятивных целях. Купленные участки вскоре были проданы предпринимателям, приехавшим из метрополии. Некоторые чиновники настолько увлеклись частным предпринимательством, что совершенно забросили свою основную работу. Поскольку уровень административной работы в колониальном аппарате вследствие этого резко снизился, колониальные власти в 1845 г. были вынуждены восстановить чиновникам прежние высокие оклады, которые они получали до 1833 г., но вместе с тем теперь им уже запрещалось заниматься сельским хозяйством, если они находились на административной службе. Желающие выращивать кофейные деревья должны были уходить в отставку [198, с. 229].

С конца 30-х-начала 40-х годов число крупных кофейных плантаций, принадлежавших английскому капиталу, стало быстро увеличиваться. Так, если в 1836 г. площадь кофейных плантаций составляла только 4 тыс. акров, то к концу 40-х годов она увеличилась уже до 178,6 тыс. акров [198, с. 228]. Основная ‘часть наиболее крупных кофейных плантаций, дававших к концу 40-х годов свыше 60% общего объема производимого на Цейлоне кофе [подсчитано по 239, с. 30], принадлежала в основном английским предпринимателям и, по существу, представляла особый тип частнокапиталистического уклада, специализировавшегося на производстве экспортной сельскохозяйственной продукции. Остальная часть – примерно 38% общего объема производства – приходилась на долю так называемых мелких участков (площадью до 10 акров), представлявших собой различные виды докапиталистическух укладов (включая мелкотоварный) и в какой-то мере, возможно, только возникавший мелкокапиталистический уклад, хотя выделить каждый из них в отдельности на основе имеющихся данных не удается. Важно лишь отметить, что между этими укладами с самого начала возникновения плантационного хозяйства установилась самая тесная взаимозависимость. Капиталистический уклад осуществлял первичную обработку и экспорт готовой продукции, докапиталистические уклады поставляли сырье, различные виды продовольствия и рабочую силу. Поэтому точка зрения, что докапиталистические уклады в производстве экспортной продукции «играли незначительную роль» и что между ними «существовала пропасть», имевшая тенденцию к расширению, нам представляется не вполне верной и требующей доказательств.

Важную роль в создании кофейных плантаций на Цейлоне сыграл английский частный капитал. О размерах английского капитала, вложенного в кофейные плантации на Цейлоне, имеются различные мнения. На наш взгляд, наиболее убедительными являются подсчеты, сделанные современным историком Дрисеном. По его оценке, к концу 40-х годов в английские кофейные плантации на Цейлоне было вложено не менее 12- 13 млн. ф. ст. [111, с. 77] (30).

———————————————————————–

(30) Оценки других английских ученых мам представляются несколько заниженными. По данным У. Юкерса, например, в английские кофейные плантации в 1830–1845 гг. было вложено около 5 млн. ф. ст. [247, т. 1, с. 173], по подсчетам Л. Миллса, в 1837-1845 гг. в них было вложено 3-5 млн. ф. ст. [198, с. 229].

———————————————————————–

Учитывая относительно небольшой размер колонии, нельзя не признать, что это весьма внушительная цифра. Она позволяет сделать вывод, что экспорт английского частного капитала в плантационное хозяйство на Цейлоне начался еще до наступления эпохи империализма, что объясняется чрезвычайно высокой прибыльностью кофейного производства (31), особенно в середине и второй половине XIX в.

———————————————————————–

(31) В советской экономической литературе была высказана иная точка зрения, согласно которой возникновение плантационного хозяйства на Цейлоне было обусловлено «необходимостью изыскания новых источников государственных доходов, так как главный источник доходов колониальных властей – жемчужный промысел – в 1799 г. “сошел на нет”» [см. 93, с. 14]. На наш взгляд, эту точку зрения нельзя признать научно аргументированной, поскольку, согласно имеющимся в нашем распоряжении источникам и литературе, жемчужный промысел не был главным источником доходов колониальных властей и, кроме того, добыча жемчуга у берегов Цейлона велась не только в конце XVIII в., на протяжении всего XIX в., но даже в начале XX в. (более подробно об этом см. соответствующие разделы настоящей монографии).

———————————————————————–

По оценке современного английского историка Э. Людовика, уже к концу 40-х годов кофейные плантации принесли английским предпринимателям не менее 4-4,5 млн. ф. ст. прибыли [182а, с. 77]. Основная часть этой прибыли была вывезена в метрополию и таким образом явилась источником накопления капитала для определенной части английской буржуазии.

Важную роль в развитии плантационного хозяйства на Цейлоне сыграли английские разменные, или валютные, банки, филиалы которых были открыты во всех крупнейших городах, расположенных вблизи центров производства экспортной продукции. До наступления «эры кофе» коммерческих банков на Цейлоне, по существу, не было (32).

———————————————————————–

(32) Единственным банковским институтом, существовавшим в то время, был почтово-сберегательный банк, созданный в 1832 г. [22, с. 455; 233а, т. 2, с. 582]. Но он предназначался не для коммерческих целей, а главным образом для хранения денежных сбережений состоятельных слоев населения, и в первую очередь английского чиновничества.

———————————————————————–

Заемные средства можно было получить только у индийских ростовщиков – четтияров [162, е. 23]. Но они, как правило, располагали относительно небольшой суммой и поэтому финансировать капиталистическое производство не могли. Кроме того, они действовали в традиционных сферах коммерции. К тому же уровень процента по выдаваемым ими ссудам был настолько велик, что создать прибыльное предприятие на основе использования этих средств, по существу, было невозможно.

Для финансирования английских предпринимателей в сфере торговли и плантационного хозяйства крупнейшие английские банки открыли на Цейлоне свои филиалы: первым в 1843 г. это сделал английский банк «Вестерн Бэнк оф Индиа», в последующие годы были открыты филиалы крупнейших английских банков «Меркантайл Бэнк оф Индиа, Ландн энд Чайна», «Ориентл Бэнк», «Бэнк оф Мадрас» и целого ряда других [22, с. 453-454].

В связи с начавшимся в Европе в 1847 г. экономическим кризисом и резким снижением мировых цен на кофе расширение площадей под кофейными плантациями на Цейлоне приостановилось. Те плантаторы, которые не смогли своевременно выплатить взятые из банков ссуды и проценты по ним, разорились, а их плантации были проданы с молотка. Другие были вынуждены продать свои плантации по баснословно низким ценам (33).

———————————————————————–

(33) Плантации, стоившие в 1843 г. 15 тыс. ф. ст., в годы кризиса стали продаваться по 400 ф. ст. В районе Бадуллы плантации стоимостью до 10 тыс.. ф. ст. каждая продавались по 350-500 ф. ст. [198, с. 235].

———————————————————————–

Значительная часть английских предпринимателей разорилась. По имеющейся оценке, конкуренцию смогли выдержать только около 10% общего числа английских плантаторов [153, с. 101-102; 198, с. 229]. Их плантации перешли в руки более крупной английской буржуазии, к английским фирмам и управляющим агентствам. Около трети общей площади плантаций было продано по номинальной стоимости необработанной земли, и примерно десятая часть плантаций в период кризиса 1847 г. была заброшена [198, с. 235]. Поэтому общая площадь плантаций, засаженных кофейным деревом, в годы экономического кризиса значительно уменьшилась.

Начиная со второй половины XIX в., когда цены на кофе в Европе с окончанием кризиса вновь поднялись, площадь кофейных плантаций на Цейлоне стала быстро расширяться. Через десять лет после кризиса она составляла уже 632,4 тыс. акров, т. е. в три с лишним раза больше, чем в конце 40-х годов. Столь же быстрыми темпами увеличивался и объем кофе, вывозившегося в Англию и другие страны Европы. Так, по сравнению с 50-ми годами XIX в. объем экспорта цейлонского кофе в 60-е годы удвоился и продолжал расти и в 70-е годы [подсчитано по 239, с. 30].

Английские плантаторы, используя все преимущества крупного производства, смогли внедрить у себя самые новейшие научные достижения в области выращивания этой культуры и обработки готовой продукции. В 50-60-х годах XIX в. англичане разработали и внедрили в практику сельскохозяйственного производства такие научные методы увеличения продукции, как точные расстояния между рядами деревьев, их затенение и подрезание, прополка, внесение удобрений (34) и т. д., причем все это было сделано применительно к конкретным условиям отдельных плантаций, с учетом рельефа местности и характера почв (239, с. 22].

———————————————————————–

(34) По данным современного историка С. Раджаратнама, только за 1874- 1877 гг. стоимость ввезенных удобрений увеличилась с 612,5 тыс. до 2,6 млн. рупий [220, с. 2].

———————————————————————–

К этому же времени относится образование типичных для капиталистического производства форм собственности – акционерных компаний, что в значительной мере было обусловлено высокими расходами на постоянный капитал: на закупку в метрополии кофеочистительных машин (35), удобрений, строительство фабрик и складских помещений, прокладку дорог от плантации до ближайшей дороги и т. д.

———————————————————————–

(35) Факт импорта кофеочистительных машин из метрополии подтверждается наблюдениями русского ученого Ф. Р. Остен-Сакена, находившегося на Цейлоне в 1858 г. [67, с. 48].

———————————————————————–

Именно поэтому многие мелкие плантации начали сливаться в более крупные, руководимые уже английскими управляющими агентствами [подробно об их деятельности на Цейлоне см. [93, с. 31-65]. Следует, однако, заметить, что в эпоху развития кофейного производства на Цейлоне корпоративная форма собственности не стала преобладающей. Даже в период наивысшего расцвета кофейного производства корпорациям принадлежало не более трети общей площади кофейных плантаций, основная же часть их была в руках индивидуальных английских предпринимателей [166а, с. 96-97; 239, с. 27].

Максимальной площади посадки кофейного дереза достигли в 1877 г. [239, с. 335].

Затем общая площадь под посадками кофейного дерева постепенно начала уменьшаться, и примерно такими же темпами стал снижаться объем экспорта кофе. Связано это было прежде всего с тем, что еще в 1868 г. на листьях кофейного дерева появился и стал быстро распространяться неизвестный до того времени сельскохозяйственный вредитель [68, с. 278; 198, с. 245].

Быстро размножаясь, грибок поедал все листья, и дерево погибало. Кофейное дерево и до этого не раз подвергалось нападению различных сельскохозяйственных вредителей [68, с. 278; 198, с. 236], и английские ученые, работавшие над проблемой изыскания средств защиты кофейного дерева от новой болезни, полагали, что в конечном счете им удастся найти защитное средство.

Но на этот раз болезнь распространялась слишком быстро: к 1882 г. ею были уже охвачены практически все плантации и мелкие участки острова, и площадь под кофейным деревом стала катастрофически уменьшаться. Общая площадь кофейных плантаций в конце 70-х годов уменьшилась с 275 тыс. до 100 тыс. акров в конце 80-х годов и в начале 90-х годов XIX в. составляла всего 45 тыс. акров [198, с. 247; 239, с. 49]. Столь же быстро уменьшалась и площадь под кофейным деревом на мелких участках. В 80-х годах она сократилась с 57 тыс. до 11 тыс. акров и продолжала уменьшаться в последующие годы (36). Соответственно уменьшился и объем кофе, производимого на Цейлоне.

———————————————————————–

(36) В последнее десятилетие XIX в. площадь кофейных плантаций уменьшилась с 45 тыс. до 5 тыс. акров и площадь мелких участков – соответственно’ с 11 тыс. до 1 тыс. акров [239, с. 49].

———————————————————————–

Пытаясь найти выход из создавшегося положения, некоторые английские плантаторы на месте погибших плантаций стали сажать новый вид кофейного дерева – либерийский, который был завезен из Западной Африки. Считалось, что этот вид в меньшей степени подвержен болезни. Однако этот эксперимент удался немногим [169, с. 259].

Кое-кто из плантаторов начал переходить на выращивание других экспортных культур, которые, по мнению ученых-экономистов, также могли стать прибыльными (шоколадное дерево, хинное дерево, чайный куст, бразильская гевея).

Постепенно большинство английских плантаторов стали заниматься выращиванием хинного дерева [198, с. 248]. Первые плантации этого дерева были заложены только в начале 80-х годов XIX в. [153, с. 75]. Кора хинного дерева, полученная с первых английских плантаций на Цейлоне, на Лондонском аукционе 1872 г. была признана лучшей в мире и продана по самой высокой цене [151, с. 65-66].

Это, очевидно, и послужило основной причиной того, что хинные плантации на Цейлоне стали быстро расширяться. Если еще в 1877 г. под хинным деревом было занято только 6 тыс. акров, то через пять лет площадь хинных плантаций достигла уже 60-65 тыс. акров [75, с. 170, 518; 152, с. 66]. Объем экспорта коры хинного дерева возрос с 14,9 тыс. ф. в 1876 г. до 7,5 млн. ф. в 1883 г. [198, с. 248]. В последующие годы экспорт продолжал увеличиваться и к 1887 г. достиг уже свыше 15,8 млн. ф. [153, с. 75]. О чрезвычайно быстром расширении производства коры хинного дерева свидетельствуют и данные о ее экспорте по стоимости. Так, если в середине 70-х годов стоимость вывезенной с Цейлона коры хинного дерева оценивалась в 19 тыс. ф. ст., то к середине 80-х годов она уже составляла 12,3 млн. ф. ст. [220, с. 3]. Большая заслуга в быстром распространении этой культуры принадлежала английским ученым, в особенности Г. Твейтсу, разработавшему подробные инструкции по возделыванию хинного дерева и обеспечивавшему плантаторов саженцами этой культуры [124, с. 123-125; 166а, с. 106, 108-111; 198, с. 248].

Однако спрос на кору хинного дерева на мировом рынке продолжался сравнительно недолго. К середине 90-х годов высококачественная кора этого дерева поставлялась уже не только с плантаций Цейлона, но и из других колоний, в том числе с о-ва Ява, и как следствие этого цены на нее стали быстро падать. Имеются данные, что многие хинные плантации вскоре перестали приносить прибыль [62, с. 389] и к концу XIX в. их общая площадь стала быстро уменьшаться. Там, где это было возможно, хинное дерево стало заменяться другими культурами, в том числе чайным кустом и бразильской гевеей, и к концу XIX в. оно было совершенно вытеснено (37).

———————————————————————–

(37) К концу XIX -началу XX в. под хинным деревом оставалось менее 500 акров [220, с. 1].

———————————————————————–

Хотя период существования хинных плантаций на Цейлоне длился сравнительно недолго, недооценивать его в экономической истории Цейлона вообще и истории плантационного хозяйства в частности было бы неправильно. В то время, когда кофейные плантации погибали, а другие культуры еще не успели утвердить себя в качестве прибыльных, хинное дерево спасло многих английских плантаторов, дав им возможность не только устоять в конкурентной борьбе на мировом капиталистическом рынке, но и в какой-то мере накопить капитал для инвестирования его в чайные и каучуковые плантации.

С конца 70-х – начала 80-х годов основной плантационном культурой на Цейлоне становится чайный куст. Первые научные опыты выращивания этой культуры проводились еще в конце 30-х – начале 40-х годов, когда из Ассама были завезены китайский чайный куст и ассамский гибрид, полученный от скрещивания одичавшего ассамского деревца с китайским кустом (62, с. 412-413; 248, т. 1, с. 177]. Опыты проводились на экспериментальных плантациях при ботанических садах в Перадении и Хакгале, а также на одной частной английской плантации в долине Рамбодэ, в дистрикте Пусселлава [63, с. 518; 68, с. 278; 248, т. 1, с. 176].

Опыты с выращиванием китайского чайного куста с целью получения зеленого чая оказались неудачными [189, с. 91]. Более обнадеживающие результаты в цейлонских условиях дал ассамский гибрид. Поэтому, когда возник вопрос о замене кофейных плантаций новой культурой, английские ученые настойчиво рекомендовали плантаторам заняться выращиванием ассамского гибрида.

Первые успешные посадки этой разновидности чайного куста были сделаны в 1867 г., а несколько позднее была заложена и первая чайная плантация площадью 2 тыс. акров [248, т. 1, с. 178-179], сыгравшая впоследствии важную роль в обеспечении английских плантаторов семенами этой культуры. Но бурное развитие чайных плантаций началось только со второй половины 80-х годов.

Эта задержка с освоением новой культуры была вызвана рядом факторов; отсутствием достаточной информации о методах возделывания этой культуры, нехваткой и высокой стоимостью семян для выращивания саженцев, определенными трудностями, связанными с освоением совершенно нового и весьма сложного технологического процесса обработки чайного листа (38) [220, с. 6; 239, с. 303].

———————————————————————–

(38) Этот процесс состоял из следующих операций. Собранный зеленый лист вначале раскладывался на .решетках для завяливания, затем подвергался скручиванию на специальных машинах (роллерах), приводившихся в действие паровыми двигателями. После процесса ферментации, длившегося несколько часов, чайный лист «поджаривался» и затем высушивался в специальных печах, после этого несколько раз сортировался и затем уже упаковывался [подробно об этом см. 62, с. 433; 63, с. 533-539; 68, с. 279-280; 69, с. 238; 71, с. 27-29; 72, с. 66-67; 73, с. 13-18; 262, с. 4-9].

———————————————————————–

Известные трудности были связаны также с конкуренцией со стороны ввозимого в Англию китайского чая, пользовавшегося преференциальной пошлиной [198, с. 249].

Во второй половине 80-х годов большая часть этих трудностей была преодолена и чайные плантации стали быстро расширяться. Если в начале 80-х годов под чайным кустом было занято 12 тыс. акров, то уже к началу 90-х годов* под этой культурой было 235 тыс. акров, а к концу XIX в. – 366 тыс. и к 1911 г. -412 тыс. акров [239, с. 49; 248, т. 1, с. 179]. Таким образом, за каждое десятилетие площадь чайных плантаций увеличивалась в среднем примерно на 100 тыс. акров (39).

———————————————————————–

(39) В самом начале XX в. в результате конкуренции, возникшей на мировом рынке чая, и значительного снижения цен на него площадь чайных плантаций на Цейлоне уменьшилась с 406 тыс акров в 1903 г. до 388,7 тыс. акров в 1904 т. [22, с. 19; 59, с. 176]. Но в целом это отклонение не изменило общей тенденции быстрого расширения площади чайных плантаций

———————————————————————–

Одновременно с развитием крупных чайных плантаций капиталистического типа происходило расширение площадей под чайным кустом, который выращивался на мелких участках площадью менее 10 акров [см. 239, с. 38]. Так же как и в производстве других экспортных культур, эти участки представляли собой мелкотоварный и некоторые другие (докапиталистические) уклады, хотя выделить каждый из них в отдельности на данном этапе исследования экономической истории Цейлона не представляется возможным.

Расширение площадей под чайным кустом обусловило и быстрое увеличение производства готовой продукции – чая, почти целиком экспортировавшегося в Англию и другие страны Европы, а также в Америку. Так, если в 80-х годах объем экспорта чая составлял в среднем 9 млн. ф, в год, то в 90-х годах возрос до 85 млн. ф. и в первое десятилетие XX в.-до 163 млн. ф. в год [подсчитано по 239, с, 35]. Соответственно возрастала и его стоимость [подробнее см. 93, с. 91-92; 239, с. 357-358].

Быстрое увеличение объема экспорта чая было обусловлено не только расширением площади под этой культурой, но и внедрением интенсивных методов капиталистического производства, в частности использованием удобрений, что привело к резкому росту урожайности чайного куста с единицы обрабатываемой площади. Так, если в 80-х годах она в среднем составляла 71 ф. с акра, то в первое десятилетие XX в, собирали уже 364 ф. с акра (40) [подсчитано по 239, с. 35].

———————————————————————–

(40) В отдельные годы урожайность чайного куста была несравненно более высокой и нередко составляла 750 ф. с 1 акра [220а, с. 176], а иногда даже свыше 1 тыс. ф. с 1 акра [73, с. 12].

———————————————————————–

За сравнительно короткий исторический период – не более двyx-трех десятилетий – английскими предпринимателями на Цейлоне была создана весьма развитая промышленность по переработке чайного листа. Ее создание было вызвано необходимостью перерабатывать быстро увеличивавшееся количество чайного листа, поставлявшегося не только крупными и средними плантациями, не имевшими своих фабрик, но и мелкими хозяйствами площадью до 10 акров. Это было необходимо плантаторам также потому, что обработка чайного листа на фабрике вела к снижению издержек производства и в конечном счете к увеличению прибылей [36, с. 3]. По подсчетам самих плантаторов, использование машин при обработке чайного листа снижало издержки производства с 39 до 32 центов на фунт [152, с. 69].

Основная часть чайных фабрик была расположена на самих плантациях, а некоторые – в местах скопления небольших (41) плантаций и мелких участков.

———————————————————————–

(41) Экономически выгодной в условиях Цейлона могла быть плантация площадью от 100 до 500 акров [152, с. 7; 239, с. 37] (мнения экономистов в этом вопросе расходятся).

———————————————————————–

Чайные плантации на Цейлоне стали развиваться на несколько десятилетий позже, чем в Индии [110а, с. 6-8, 76-77], и чайная промышленность на Цейлоне, по существу, миновала мануфактурную стадию производства (42).

———————————————————————–

(42) Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что на первых чайных плантациях, принадлежавших английскому капиталу, для обработки чайного листа широко применялся ручной труд в сочетании с примитивными орудиями труда [36, с. 13; 248, т. 1, с. 178]. Но этот, по существу, мануфактурный период в чайной промышленности Цейлона продолжался очень недолго – не более 5-10 лет. К концу XIX в. в процессе обработки чайного листа преобладающим стало машинное производство. Первые машины приводились в движение приводами от водяного колеса или парового двигателя. Следует также заметить, что все оборудование для обработки чайного листа ввозилось из Англии [122, с. 10-17; 187, с. 70].

———————————————————————–

Поскольку процесс производства чая был связан со строительством чайных фабрик, складских помещений, закупкой дорогостоящего оборудования и удобрений, размер основного капитала, необходимого для создания прибыльной чайной плантации, неизмеримо возрос. В этих условиях, как отмечал К. Маркс, ведение производства отдельным капиталистом становится невозможным, начинается переход к акционерной форме управления предприятиями, к созданию акционерных компаний. На основе объединения мелких и средних плантаций началась концентрация, а затем и централизация капитала и производства, стали возникать крупные акционерные компании по производству чая. Издержки производства и обращения на крупных плантациях в результате этого были значительно снижены, и соответственно возросли прибыли предпринимателей.

По отдельным оценкам, в середине 80-х годов XIX в. английские чайные плантации на Цейлоне давали в среднем 20-25% чистой прибыли [152, с. 7, 65]. Часть этой прибыли была вновь инвестирована в чайные плантации для расширения производства и выращивания этой культуры на основе последних достижений науки и практики, однако значительная часть прибыли были вывезена в метрополию и таким образом стала источником накопления капитала для определенных слоев английской буржуазии.

Объединение множества мелких чайных плантаций в крупное капиталистическое хозяйство вызвало необходимость создания новых организационных форм руководства. Такой формой стали управляющие агентства, которые в эпоху развития кофейного производства на Цейлоне только зарождались, но к концу XIX в. сделались вполне оформленной структурой.

По данным, относящимся к 1883 г., наиболее крупными управляющими агентствами были «Сабонадире энд К°», которая управляла чайными плантациями общей площадью 28,5 тыс. акров, «Робертсон энд К°», «Джордж Стюарт энд К°», «Уиттолл энд К°», «Маквуд энд К°», которые распоряжались плантациями общей площадью до 26,5 тыс. акров, и др. (93, с. 53-58; 155, с. 133- 138].

Наряду с крупными управляющими агентствами имелись и мелкие, осуществлявшие руководство одной или несколькими плантациями. Английские управляющие агентства не только брали на себя функции руководства этими плантациями, но и поставляли необходимое оборудование, удобрения, вывозили готовую продукцию, осуществляли страховые операции по отправке грузов и финансированию экспортной торговли, поставляли рабочую силу и т. д.

Вся оптовая и розничная торговля чаем, а также закупка чая, производимого на плантациях и мелких участках, также находились под контролем крупнейших английских торговых фирм, и это давало им возможность скупать чай, производимый на цейлонских плантациях, по довольно низким ценам, а продавать по монопольно-высоким ценам.

Английские предприниматели, плантации которых находились под руководством управляющих агентств, были вынуждены делиться частью своих прибылей с представителями управляющих агентств. При этом величина вознаграждения, получаемого управляющим агентством, зависела как от количества произведенной продукции, так и от суммы, полученной от ее реализации. При финансировании отдельных плантаторов или компаний управляющие агентства, как правило, повышали норму банковского процента еще на 1-2% и разницу присваивали себе. Наряду с этим имелись и другие формы вознаграждений и комиссионных, которые необходимо было выплачивать управляющим агентствам. Формы этих вознаграждений ничем не отличались от тех, .которые существовали в Индии. В советской литературе о них уже писалось неоднократно, и поэтому мы не будем на этом останавливаться [91, с. 106-124; 110а, с. 79-89, 99-101].

Английские управляющие агентства давали возможность английской буржуазии управлять плантациями на Цейлоне, живя в Англии. Поэтому многие английские плантаторы, приехавшие на Цейлон во второй половине XIX в., вернулись на родину и превратились в рантье, живущих на дивиденды, которые они получали от капитала, вложенного в чайные плантации.

В конце XIX в. почти одновременно с возникновением чайных плантаций на Цейлоне стали развиваться и каучуковые плантации. Первые опыты выращивания каучуконосов, в частности бразильской гевеи, относились еще к 1876 г. Однако вплоть до конца XIX в. расширение каучуковых плантаций осуществлялось замедленными темпами, поскольку цены на каучук на мировом рынке были еще недостаточно высоки и, кроме того, обработанные земли на бывших кофейных плантациях в большей степени подходили для выращивания чайного куста, нежели для гевеи. Для расширения площади под каучуконосами прежде всего необходимо было изыскать новые, пригодные для этой культуры земли, а для их освоения требовалось не только время, но и дополнительные капиталовложения.

Ускоренное развитие каучуковых плантаций на Цейлоне относится лишь к началу XX в., что прежде всего было обусловлено происходящим в Европе и Америке ростом автомобильной и некоторых других отраслей промышленности, нуждавшихся в натуральном каучуке. Как известно, цены на каучук на мировом рынке в первом десятилетии XX в. резко возросли [83, с. 9], и вследствие этого площадь под посадками каучуконосов стала быстро расширяться.

Если на рубеже XIX-XX вв. площадь качуковых плантаций на Цейлоне составляла всего 2 тыс. акров, то к 1911 г. под этой культурой было занято уже 148 тыс. акров [239, с. 49].

Столь быстрый рост был обусловлен не только причинами экономического характера, но и спецификой выращивания самой культуры: наиболее благоприятны для гевеи небольшие покатые склоны, расположенные на высоте не более 350 м над уровнем моря, тогда как чайный куст «любит» крутые (до 35°) склоны на высоте 1200-1500 м над уровнем моря [см. 62, с. 399, 415].

Таких земель на Цейлоне оказалось довольно много, тогда как для других плантационных культур они малопригодны. Гевея не требует постоянного ухода, прост и сам процесс сбора и обработки латекса, а кроме того, для культивирования гевеи требуется менее половины числа рабочих, занятых обычно на чайной плантации.

Поэтому наряду с английскими предпринимателями выращиванием каучуконосов стали заниматься и представители местных городских слоев, накопившие необходимые капиталы для покупки земли, а также представители торгово-ростовщических элементов и зарождавшейся национальной буржуазии. Но в собственности этих имущих классов оказались небольшие по площади плантации, а также значительная (если не основная) часть мелких участков площадью до 10 акров. Разумеется, основную часть площади, пригодной для выращивания каучуконосов, скупили английские плантаторы, обладавшие несравненно большими финансовыми возможностями.

На острове стал быстро возрастать и объем производства каучука, который почти целиком вывозился в Англию и другие развитые в промышленном отношении страны Европы и в США. Некоторое представление об этом дают следующие данные, относящиеся к началу XX в.: в 1913 г. объем экспорта цейлонского каучука составлял 25 млн. ф., а к 1915 г. он возрос до 49 млн. ф., т. е. почти удвоился [93, с. 92; 239, с. 358].

В период бурного развития каучуковых плантаций на Цейлоне происходило дальнейшее развитие акционерных форм собственности. Первая стерлинговая каучуковая компания, зарегистрированная в Лондоне, была создана в самом начале XX в., а в 1911 г. их было уже 43 [подробно о них см. 93, с. 45-49].

Почти одновременно со стерлинговыми компаниями на Цейлоне стали создаваться и рупиевые компании, которые регистрировались в Коломбо. Акционерами рупиевых компаний в основном становились представители местных имущих классов города и деревни, но известная часть акций принадлежала иностранному – английскому или индийскому – капиталу.

Акционерная форма капитала давала возможность английским предпринимателям, а также управляющим агентствам, инвестиционным трестам и синдикатам мобилизовать и концентрировать крупные капиталы не только в самой метрополии, но и в колонии. Эта форма капитала в значительной мере облегчала также процесс сращивания местного капитала с иностранным.

Заканчивая рассмотрение вопроса о роли английского частного капитала в развитии плантационного хозяйства на Цейлоне, несколько слов следует сказать и о его позициях в производстве продуктов кокосовой пальмы, которые на рубеже XIX-XX вв. заняли уже видное место в общей структуре сельскохозяйственного производства острова.

Некоторое представление о развитии кокосовых плантация могут дать следующие цифры. В общей сложности площадь кокосовых плантаций возросла с 200 тыс. акров в 60-70-х годах XIX в. до 412 тыс. акров в начале XX в. [19, с. 110-114; 239, с. 49], хотя общая площадь под пальмами была несравненно большей. По оценке русского ученого И. Н. Клингена, относящейся к концу XIX в., общая площадь под различного рода пальмами (43) составляла примерно 935 тыс. акров [62» с. 397].

———————————————————————–

(43) В настоящей .работе мы ограничимся рассмотрением кокосовых плантаций, как наиболее важных с экономической точки зрения. Необходимо, однако, иметь в виду, что наряду с кокосовыми плантациями на севере и северо-востоке Цейлона имелись еще плантации пальмы-пальмиры и пальмы-китул, дававшие пальмовый сок, из которого вырабатывались сахар и алкогольные напитки. К сожалению, цейлонская статистика не дает о них достаточно подробных сведений. По оценке русского ученого А. Н. Краснова, в конце XIX в. на Цейлоне насчитывалось около 8 млн. пальм-пальмир [63, с. 517].

———————————————————————–

Наиболее высокие темпы развития кокосовых плантаций относились к 80-м годам XIX в., когда их площадь увеличилась с 210 тыс. до 304 тыс. акров, т. е. почти на 145%, тогда как в последующие два десятилетия она возросла соответственно на 10 и 20% [подсчитано по 239, с. 49].

В значительной мере в результате расширения кокосовых плантаций и частично под влиянием использования интенсивных методов хозяйствования на мелких участках объем производства и экспорта продуктов кокосовой пальмы на рубеже XIX-XX вв. значительно возрос. Так, объем экспорта кокосового масла в первое десятилетие XX в. по сравнению с 70-ми годами XIX в. возрос более чем на 300%, объем копры – соответственно почти на 1515% [239, с. 45]. Удельный вес продуктов кокосовой пальмы в общем объеме цейлонского экспорта за эти годы значительно увеличился: в 1870 г. они составляли 4% общего объема экспорта по стоимости, а в начале XX в. их доля повысилась до 24% [см. 22, с. 1178; 198, с. 258].

Характерной особенностью развития кокосовых плантаций на Цейлоне было то, что основная часть земли под этой культурой принадлежала не иностранному, а местному капиталу и цейлонским крестьянам. К сожалению, английская статистика не позволяет с достаточной степенью точности определить позиции английского капитала, но, по всей вероятности, они были относительно слабыми. По оценке современного цейлонского исследователя С. Раджаратнама, английской буржуазии принадлежало не более 5-10% общей площади кокосовых плантаций [220, с. 9].

Объясняется это прежде всего тем, что кокосовые плантации по сравнению с плантациями других экспортных культур давали значительно меньшую прибыль на вложенный капитал [152, с. 69]. Кроме того, земли, принадлежавшие .иностранному капиталу, на которых ранее возделывалось кофейное или хинное дерево, были малопригодны под посадки кокосовых пальм, а приобрести новый, достаточно крупный участок, на котором можно было бы вести хозяйство на капиталистической основе, было уже трудно, так как все более или менее пригодные земли сосредоточились в руках местной феодальной аристократии, духовенства и представителей торгово-ростовщического капитала.

Однако при оценке роли английского капитала в развитии кокосовых плантаций на Цейлоне было бы неправильно ограничиться определением только его удельного веса в земельной собственности. Позиции английского капитала в производстве продуктов кокосовой пальмы были все же значительны благодаря тому, что на его долю приходились наиболее крупные по тому времени фабричные предприятия по переработке этих продуктов.

Таким образом, в результате значительных капиталовложений, сделанных английским частным капиталом в плантационное хозяйство, к началу XX в. на Цейлоне был создан крупный частнокапиталистический уклад, занявший ведущее место в производстве экспортной продукции. Его создание, по существу, явилось началом качественно нового этапа в экономической истории Цейлона. Это означало, что Цейлон был втянут не только в обмен товарами, но и в само капиталистическое производство в рамках мирового капиталистического разделения труда. Достаточно сказать, что в 1910 г. доля трех важнейших плантационных культур во всем экспорте, страны составляла 88,6% [162, с. 95]. Иначе говоря, уже на рубеже XIX-XX вв. Цейлон окончательно превратился в аграрно-сырьевой придаток английской метрополии.

Созданные на Цейлоне крупные плантации капиталистического типа сделались одним из важных источников накопления капитала для определенных слоев английской буржуазии и в то же время обеспечили колониальные власти необходимыми финансовыми средствами для проведения целого ряда мероприятий, отвечавших прежде всего интересам английского частного капитала. Специализируясь на производстве то одних, то других экспортных товаров, частнокапиталистический уклад непрерывно развивался и совершенствовался, оказывая заметное влияние и на другие уклады, в том числе и на мелкотоварный.

Одним из важных социальных последствий создания частнокапиталистического уклада можно считать возникновение совершенно новых классов в цейлонском обществе: на одном полюсе к концу XIX в. сформировался уже весьма значительный по численности рабочий класс – плантационные рабочие [подробно об этом см. 82, с. 68-77], на другом – класс местной национальной буржуазии, тесно связанный с английским капиталом.

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

3.6 Земельная политика в экспортных отраслях сельского хозяйства

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

Как известно, одним из необходимых условий создания крупного капиталистического производства в форме плантационных хозяйств является наличие свободных, незанятых земель. Цейлон в этом отношении, особенно после завоевания Кандийского государства, представлял собой идеальное место для приложения капитала. Правда, все незанятые земли, пустоши и леса были объявлены собственностью английской короны, т. е. фактически перешли в собственность английского государства, и право распоряжаться ими получили колониальные власти.

Монопольное владение землей и обусловило ведущую роль колониального государства в развитии плантационного хозяйства и в создании предпосылок для усиления эксплуатации Цейлона английским частным капиталом. Как отмечал К. Маркс, «монополия земельной собственности является исторической предпосылкой и остается постоянной основой капиталистического способа производства, как и всех прежних способов производства, основанных на эксплуатации масс в той или иной форме» [2а, ч. II, с. 166]. Именно поэтому колониальные власти стремились создать максимально благоприятные условия для привлечения английского частного капитала в плантационное хозяйство. Известно, что «употребление капитала на покупку земли, – указывал К. Маркс, – отнимает этот капитал от агрикультуры» [2а, ч. II, с. 372]. Так что, когда по специальному указу колониальных властей (1833 г.) земля стала продаваться по 5 шилл. за акр [198, с. 231], создание крупных капиталистических хозяйств плантационного типа стало чрезвычайно заманчивым (44), и это в значительной степени обусловило высокие темпы распродажи казенных земель для закладки плантаций.

———————————————————————–

(44) Имеются данные, что в начале 40-х годов XIX в. для закладки кофейной плантации требовался капитал порядка 3 тыс. ф. ст. [239, с. 26].

———————————————————————–

Весьма способствовала быстрой распродаже и чрезвычайно удобная система купли-продажи. Согласно этой системе предпринимателям, которые хотели приобрести землю для закладки плантации, разрешалось самим выбирать себе участок и без какой бы то ни было топографической съемки обозначить его на месте установленными знаками. После соответствующего замера и определения площади будущий плантатор подавал колониальным властям заявку, и его участок ставился для продажи на аукционе. Теоретически этот участок во время аукциона мог быть потерян, но по существу это была не более чем формальная процедура, где соответствующие органы колониального аппарата официально утверждали выбранный плантатором участок. Делалось это просто: поскольку число плантаторов, подавших заявку на выбранный участок, было невелико, они легко договаривались между собой и не претендовали на тот участок, который был выбран другим. Поэтому практически земля на аукционе продавалась по минимальной, установленной колониальными властями цене. После окончательного обозначения границ участка на месте и оплаты его стоимости сделка о купле-продаже земли считалась юридически оформленной и земельный участок становился частной собственностью того, кто его купил.

Так как многие чиновники колониальной администрации, используя низкие цены на землю, стали приобретать ее в спекулятивных целях для последующей перепродажи английским предпринимателям, приехавшим из метрополии, колониальные власти приняли закон (1844 г.), повысивший цену на землю до 20 шилл. за акр [239, с. 23]. Одновременно был опубликован указ, согласно которому предпринимателям не разрешалось приобретать землю без предварительной топографической съемки участка [239, с. 23], а чиновникам колониальной администрации (как мы упоминали) было запрещено заниматься предпринимательством в сельскохозяйственном производстве [198, с. 229]. В результате этих мер возможности для спекуляции значительно сократились, но основную выгоду от продажи земли теперь стали получать непосредственно колониальные власти.

Во второй половине XIX в. английские плантаторы добились от колониальных властей ряда дополнительных льгот при покупке земли. Так, в соответствии с законом 1866 г. будущий земельный собственник уже не должен был вносить в казну всю сумму, равную стоимости участка; достаточно было внести хотя бы десятую часть этой суммы, а остальное можно было выплатить в последующие годы по частям [31а, с. 14].

Следует заметить, что этот закон в какой-то мере облегчил приобретение земли и представителям местного торгово-ростовщического капитала, некоторые из которых также сделались плантаторами. Но в целом последним было трудно конкурировать с английскими плантаторами и фирмами, обладавшими несравненно более крупными капиталами [31, с. 73]. Поэтому основная часть плодородных и наиболее удобно расположенных земель оказалась в руках представителей английского частного капитала.

Имеются данные, что под кофейные плантации в первую очередь продавались девственные леса, расположенные в горных районах, вдали от селений (45).

———————————————————————–

(45) Бытующая в советской литературе точка зрения, что иногда, для того чтобы предоставить землю плантаторам, «сносились целые деревни» [93, с. 27], по нашему мнению, источниками не подтверждается.

———————————————————————–

Для выращивания кофейного дерева эти земли считались наиболее благоприятными, так как опасность потравы молодых посадок домашними животными практически исключалась [166а, с. 160].

После того как лучшие земли под кофейные плантации были распроданы, колониальные власти при продаже казенных земель все чаще стали сталкиваться с определенными трудностями.

Так, на многих пустовавших землях, покрытых лесами, цейлонские крестьяне (как мы отмечали выше) по традиции занимались подсечно-огневым земледелием, засаживая расчищенные участки – чена различными зерновыми и огородными культурами, а на пустошах, прилегавших к деревням и считавшихся обычно общинной собственностью, цейлонцы пасли скот или собирали хворост.

Никаких юридических прав на эти пустоши, а тем более леса крестьяне не имели, и никаких, хотя бы формальных, границ общинных владений не существовало. Между тем земли чена в хозяйствах крестьян занимали важное место, обойтись без них было очень трудно, и поэтому, несмотря на запреты деревенских старост, они продолжали заниматься в лесах подсечно-огневым земледелием.

Это не устраивало колониальные власти, так как подобная неопределенность владения земельной собственностью, обусловленная спецификой феодального права, мешала дальнейшему расширению земельного фонда для будущих плантаций. Поэтому в 1840 г. был принят закон, ликвидировавший неопределенность владельческих прав общин на лесные угодья и пустоши. «Все леса, пустоши, целинные или необрабатываемые земли, – говорилось в этом законе, – объявляются собственностью английской короны (т. е. колониального государства. – Л. Я.), если противное не будет доказано» [31а, с. 20].

Одновременно казенными объявлялись все земли чена, а также другие участки, которые обрабатывались периодически, за исключением тех, право владения которыми могло быть подтверждено документом дарения (саннаса) или свидетельскими показаниями, доказывавшими границы владения и выплату установленных обычаем налогов в течение последних двадцати лет (46).

———————————————————————–

(46) В 1841 г. этот закон был дополнен указом, который уменьшал срок, необходимый для доказательства своего права на землю с помощью свидетельских показаний, до пяти лет [164, с. 268].

———————————————————————–

Вполне понятно, что цейлонские крестьяне не могли претендовать на пустовавшие или не обрабатывавшиеся регулярно земли, поскольку в большинстве случаев они не имели никаких юридических документов, подтверждающих право собственности даже на земельный участок, который они обрабатывали в течение многих поколений (47).

———————————————————————–

(47) Согласно средневековым цейлонским источникам, дарственные грамоты (саннаса), удостоверявшие феодальное право на владение землей, получали лишь феодалы или отдельные лица за особые заслуги перед правителем феодального государства. В этой связи нам не кажется доказанной точка зрения, что на Цейлоне «многие крестьяне владели землей на основе дарственного документа (саннаса), который они получили от прежнего правителя Кандийского государства или других крупных феодалов» [108, с. 75].

———————————————————————–

Таким образом, в результате принятия этого закона в земельный фонд колониального государства перешли огромные массивы новых, пригодных для обработки земель. Значительная часть этих земель вскоре была продана английским предпринимателям и использована для расширения кофейных плантаций.

Одной из важнейших особенностей развития плантационных хозяйств на Цейлоне было то, что они создавались не за счет экспроприации земельной собственности цейлонских крестьян, а главным образом за счет освоения не обрабатывавшихся ранее, расположенных в гористой местности и малопригодных для традиционного земледелия участков.

Вместе с тем нельзя не заметить, что принятие этого закона все же затронуло интересы определенной части цейлонского крестьянства и привело к ухудшению его положения, так как оно лишилось, с одной стороны, права заниматься в ближайшем лесу подсечно-огневым земледелием, служившим источником получения так называемых вспомогательных видов продовольствия, а с другой – возможности расширять площадь обрабатываемых земель.

Дальнейшее расширение земельного фонда было осуществлено во второй половине XIX в. На этот раз объектом частичной экспроприации явились земли, принадлежавшие буддийским храмам и монастырям. Точных данных о площади этих земель нет, но, по имеющейся оценке 1876 г., им принадлежало примерно 376 тыс. акров [198, с. 129] (по другим источникам 370-380 тыс. акров [166а, с. 161]).

По традиции сбор установленных налогов с этих земель осуществлялся специально назначаемыми монахами или доверенными лицами светского происхождения. Имеются данные, что сборщики налогов с храмовых земель, видимо, часто злоупотребляли властью [34, с. 152; 198, с. 129; 238, с. 464]. После того как это стало широко известно, колониальные власти использовали эту информацию в качестве предлога для пересмотра своей политики в отношении буддийской земельной собственности.

Вплоть до середины XIX в. англичане не решались затрагивать эту собственность (48), учитывая, очевидно, каким огромным влиянием пользовалась буддийская сангха среди широких народных масс.

———————————————————————–

(48) В советской исторической литературе была высказана точка зрения, что еще «между 1819 и 1853 гг. колониальные власти конфисковали значительные массивы храмовых земель» [108, с. 51]; однако, по нашему мнению, источниками это не подтверждается.

———————————————————————–

Даже частичная экспроприация земельной собственности буддийских монастырей могла бы привести к дальнейшим осложнениям и, возможно, к новым крестьянским восстаниям. Поэтому свое наступление на позиции буддийской сангхи колониальные власти начали весьма осторожно.

Важным этапом в установлении контроля над землями буддийских храмов явилось принятие закона 1856 г., который предусматривал регистрацию храмовых земель [31, с. 71-72; 34, с. 155].

Теперь для регистрации земли необходимо было провести топографическую съемку, стоимость которой оплачивалась частично колониальными властями и частично самими храмами. Поскольку на оплату топографической съемки необходимо было расходовать немалые средства, многие храмы, владевшие огромными участками земли, оказались не в состоянии это сделать и были вынуждены отказаться от своих прав на определенную часть земель, которой они владели по традиции с древнейших времен. Эти земли перешли в собственность колониальных властей и затем были распроданы.

Хотя точных данных о том, какая часть храмовых земель была экспроприирована после принятия этого закона, в нашем распоряжении нет, но некоторое представление об этом все же составить можно. Достаточно сказать, что в одном дистрикте Канди в фонд колониального государства перешло до 200 тыс. акров [249, с. 106]. По оценке современного западногерманского историка Г. Эверса, площадь храмовых земель в результате осуществления этого закона только в бывших кандийских провинциях была уменьшена примерно вдвое [149а, с. 687]. Очевидно, в масштабе всего Цейлона эта цифра была еще больше.

Попытки установить контроль над храмовыми землями предпринимались колониальными властями и в 1876 г., когда после решения специальной комиссии [198, с. 129] общая площадь храмовых земель, принадлежавших буддийским монастырям, могла стать еще меньше. Но на этот раз, не желая осложнять отношений с представителями буддийской сангхи, лондонское Управление по делам колоний отказалось утвердить решение комиссии об установлении контроля над храмовыми землями.

В конце XIX – начале XX в.в. английские колониальные власти неоднократно возвращались к вопросу об управлении храмовыми землями. Так, в соответствии с законом 1889 г. в каждом дистрикте были созданы специальные комитеты, выбиравшиеся представителями буддийских монастырей и светской власти. Эти комитеты были уполномочены назначать для управления храмовыми землями своих доверенных лиц. Впоследствии, в 1905 г., этот закон был дополнен рядом новых положений. Но в целом устранить недостатки в управлении этими землями колониальным властям так и не удалось [166а, с. 206-207;238, с. 464].

Таким образом, в результате принятых английскими властями законов буддийские и индуистские храмы и монастыри потеряли значительную часть принадлежавших им ранее земель.

В конце XIX в., когда колониальным властям потребовалось расширить земельный фонд в связи с начавшимся развитием каучуковых плантаций, которые, как известно, закладывались на совершенно иной высоте над уровнем моря, нежели кофейные или чайные плантации, был принят еще один закон (1897 г.), позволивший колониальным властям экспроприировать значительную часть общинных или пустовавших земель.

В соответствии с этим законом [31а, с. 21-22; 166а, с. 130] лица, претендовавшие на определенный участок целинной или незанятой земли, должны были, так же как и по закону 1840 г., представить соответствующие юридические доказательства своих прав в течение трех месяцев со дня опубликования закона. Если эти лица по той или иной причине не смогли этого сделать, земля переходила в собственность колониальной администрации и подлежала распродаже.

Таким образом, колониальное государство сыграло чрезвычайно важную роль в обеспечении английских предпринимателей основным средством производства – землей. Все пустовавшие и необрабатывавшиеся земли были превращены в объект купли-продажи. Только в 1833-1906 гг. колониальные власти получили от продажи такой земли огромную сумму – 36,3 млн. ф. ст. [166а, приложение, ч. II, гл. III, табл. «А»]. Основная часть этой земли, в том числе значительная часть бывших храмовых земель, в конечном счете оказалась в руках английских предпринимателей, а меньшая – в руках местной национальной буржуазии и торгово-ростовщических элементов. Тяжелее всего принятие указанных законов отразилось на положении цейлонских крестьян.

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

3.7 Некоторые социальные последствия земельно-налоговой политики колонизаторов в цейлонской деревне

<< К оглавлению книги «Очерки экономической истории Шри Ланки»
Следующий раздел>>

Во второй половине XIX в. сбор земельного налога на Цейлоне по-прежнему осуществлялся в натуральной форме. Однако уже с начала 30-х годов и особенно после осуществления реформ Кольбрука-Камерона все большее число английских чиновников, находившихся на службе колониальной администрации, стало подвергать критике существовавшую систему сбора земельного налога (см. 166а, с. 119-145; 225, с. 809-824; 225а, 116-146].

Многие из них предлагали внедрить денежную оплату. Отстаивая идею введения новой системы сбора налога, наиболее опытные чиновники высказывали мысль, что если в результате доходы казны и станут несколько ниже, то в любом случае это будут постоянные и равномерные поступления.

Предполагалось, что от внедрения денежного налога в известной мере выиграют и сами крестьяне, так как новая система должна была вытеснить весьма многочисленный слой откупщиков-посредников и, следовательно, весь прибавочный продукт в денежной форме мог бы уже делиться между колониальными властями и непосредственными производителями.

Последнее обстоятельство должно было создать определенную заинтересованность крестьян в увеличении производства уже ради получения меновой стоимости, необходимой для выплаты денежного налога, и это, в свою очередь, должно было заставить крестьян обрабатывать свой участок целиком, тогда как раньше нередки были случаи, когда часть земельного участка у некоторых крестьян оставалась невозделанной. Одним из немаловажных доводов в пользу установления денежной формы налога являлось также стремление колониальных властей облегчить и сам процесс сбора налога, устранить ту гнетущую атмосферу, которая создавалась в деревне во время сбора налогов в натуральной форме.

Понимая, очевидно, что внедрение новой системы будет сопряжено с немалыми трудностями (в этом отношении колониальные власти уже имели некоторый опыт), замену натурального налога денежным колониальные власти стали осуществлять весьма осторожно и постепенно.

Вначале опыт сбора земельного налога в денежной форме был проведен в новых поселениях крестьян, созданных в ряде провинций Цейлона в начале 30-х годов XIX в. Эти крестьяне, видимо, существенно отличались от обычных цейлонских крестьян, так как каждому из них был предоставлен земельный надел, на котором они наряду с рисом могли выращивать также и некоторые экспортные культуры (корицу, кофе, перец и др.).

В первые годы после введения новой системы выплаты налога в таких поселениях крестьянам предоставлялось право выбора: выплачивать земельный налог либо в натуральной, либо в денежной форме. Но в дальнейшем с каждым годом все отчетливее стала проявляться тенденция взимать его только в денежной форме. Имеются данные, что в отдельных случаях колониальные власти шли даже на некоторое уменьшение земельного налога (49), если он выплачивался в денежной форме, надеясь таким образом постепенно привить новую систему налогообложения.

———————————————————————–

(49) Английские источники не дают сведений об уровне земельного налога в денежной форме, но некоторое представление об этом можно составить на основе данных, приводимых М. Робертсом: за каждый собранный парра необрушенного риса (падди) крестьяне должны были в качестве земельного налога выплачивать от 3,75 до 9 пенсов 1[225, с. 824].

———————————————————————–

Имеются основания предполагать, что уровень денежного налога, по-видимому, был довольно высок, так как многие крестьяне не могли его выплатить. Но и здесь колониальные власти несколько поступались своими интересами, лишь бы внедрить новую систему выплаты. Имелись случаи, когда колониальные власти даже уменьшали сумму задолженности крестьян (иногда до 25%), если в течение установленного срока недоимка погашалась деньгами [225, с. 823]. В результате проведения подобной политики к началу 40-х годов XIX в. земельный налог с крестьян, проживавших в этих поселениях, стал взиматься уже только в денежной форме.

Начиная примерно с середины XIX в. колониальные власти стали настойчиво внедрять систему сбора земельного налога в денежной форме и в цейлонской деревне, делая «опыты» то в одном, то в другом дистрикте. Но дело продвигалось медленно.

Из-за слабого развития товарно-денежных отношений и чрезвычайно высокого уровня денежного налога недоимки крестьян непрерывно росли и их выплата затягивалась на многие годы. Имеются сведения, что созданные колониальными властями суды не успевали рассматривать дела, возбуждавшиеся местными чиновниками – сборщиками налогов против тех, кто не мог выплатить налога. Недовольство крестьян этой системой усиливалось и иногда перерастало в вооруженные столкновения крестьян и колонизаторов. Примером подобного недовольства может служить крестьянское восстание 1848 г. [подробно о нем см. 108, с. 65-68] (50).

———————————————————————–

(50) Принципиальное возражение вызывает тезис, будто плантационные рабочие во время этого крестьянского восстания оказались по другую сторону баррикад. «На многих кофейных плантациях,- пишет автор,- индийские кули во главе с владельцами плантаций создавали отряды самообороны и боролись против восставших крестьян» 108, с. 59-60]. По нашему мнению, тот факт, что на отдельных плантациях хозяевам удалось (может быть, с помощью подкупа или угроз) привлечь рабочих к защите их собственности, еще не говорит о том, что рабочие «боролись против восставших крестьян».

———————————————————————–

Для облегчения сбора налога в 1865-1866 гг. и в 1878 г. были приняты новые законы [199, с. 112], в соответствии с которыми денежная форма земельного налога вводилась повсеместно [см. 31, с. 74; 179, с. 356; 199, с. 297-304; 225а, с. 140]. Ставки денежного налога, высчитанные чиновниками колониальных властей, были чрезвычайно высоки, и основной массе крестьянства выплатить его было очень трудно. На это обращали внимание даже отдельные члены комиссии, назначенной для рассмотрения этих вопросов. В одном из документов этой комиссии прямо говорилось, что этот налог непропорционален «доходу, который получали крестьяне со своих полей» [цит. по: 31, с. 74; 178, с. 355, 357].

Принятие закона об обложении земельным налогом участков под зерновыми культурами (в этом состояла суть закона 1848 г.) и в особенности выплата последнего в денежной форме имели глубокие социальные последствия.

К ним прежде всего следует отнести укрепление экономических позиций зарождавшейся сельской элиты. В результате принятого закона значительно обогатились старосты деревень, на которых была возложена обязанность сбора налога в денежной форме, так как в виде «комиссионных» они получали 5% собранной суммы [199, с. 114-115].

Но больше всего от принятия этого закона «выиграли равнинные сингалы – представители местного торгового капитала и крупные землевладельцы, значительно расширившие площади принадлежавших им кокосовых плантаций…» [244, с. 84]. Дело в том, что из-за трудностей с выплатой денежного налога многие крестьяне были вынуждены почти за бесценок продать свои участки. Других за неуплату налога просто согнали с земли и продавали затем эти освободившиеся участки с аукциона. Так, только в дистрикте Нувара-Элия в 1882-1885 гг. за неуплату долгов было продано 2889 таких участков [199, с. 119]. А всего в 80-х годах XIX в. в общей сложности было распродано 29 899 земельных участков общей площадью около 30 тыс. акров [179, с. 357]. По подсчетам другого исследователя, в отдельных провинциях за неуплату долгов было распродано до 15% общего числа земельных наделов [199, с. 119].

Значительная, если не основная, часть этой земли была, очевидно, куплена представителями торгово-ростовщического капитала и сельской общинной верхушки, которые стали постепенно превращаться в земельных собственников нового типа, все чаще прибегавших к найму батраков или сезонных рабочих, хотя возможно, что в самом характере найма еще нередко имели место элементы внеэкономического принуждения. Во всяком случае, возникновение этой новой прослойки землевладельцев, в основном выходцев из среды торговцев и ростовщиков, нам представляется совершенно очевидным.

Генезис и социально-классовая характеристика этой новой прослойки достаточно четко сформулированы в работе англичанина Дж. Фира, находившегося на Цейлоне в конце 70-х годов XIX в. «В настоящее время, – писал он, – возникает класс сельскохозяйственных рабочих, так как туземные зажиточные господа, которые добыли деньги, не занимаясь земледелием, а совсем иным путем, решили, что они могут купит